Литература
Воскресенье, 24.09.2017, 13:42
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1128
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА III «НЕИСТОВАЯ ЛИТЕРАТУРА», часть 1-2.
16:18
ГЛАВА III «НЕИСТОВАЯ ЛИТЕРАТУРА», часть 1-2.

ГЛАВА III

«НЕИСТОВАЯ ЛИТЕРАТУРА»

1

Вскоре после революции во Франции королевский престол занял Луи-Филипп, герцог Орлеанский. Почти тотчас началась реакция, сперва осторожная, затем довольно откровенная. «Партия сопротивления» и «партия движения» вступили в открытую борьбу. В течение шести или семи лет в Париже и в провинции происходили непрерывные восстания. Вначале восстания носили преимущественно политический характер, затем они приобрели характер экономический. Ужасная нищета лионских ткачей вызвала огромные восстания 1831 и 1834 годов, подавленные с большой жестокостью военной силой. Реакция восторжествовала, и период восстаний сменил период министерских кризисов.

Неудача революции — потому что, с точки зрения «партии движения», это была неудача и крушение республиканских и революционных идей — вызвала глубокое отчаяние тех, кто надеялся на установление республики, коренных социальных реформ и подлинно демократических свобод. С другой стороны, легитимисты рассматривали новое общество как торжество буржуазного насилия и осуждали все, что происходило во Франции. «Золотая середина», сторонники правительства и «партии сопротивления», испуганные восстаниями и революционными тенденциями масс, боролись как могли, с новыми идеями, не уверенные в том, что борьба приведет их к победе. Все это вызвало в сознании всех классов общества глубокие изменения, получившие свое отражение в литературе. Вскоре после революции стихийно возникло нечто вроде литературной школы, получившей название «неистовой».

Слово - это как литературный термин появилось еще в 10-е годы, во время острой полемики с первыми проявлениями романтизма, в борьбе со вторгшейся во Францию «северной» литературой. Речь шла, прежде всего, о немецких драмах, изобилующих «страшными» и «неблагородными» сценами казней и убийств, о драмах Шекспира, о «черном» или готическом английском романе, о немецком «рыцарском» и «разбойничьем» романе с привидениями и «чертовщиной». В сравнении с привычными формами «благородной» классической трагедии такие драмы и романы казались проявлением безумия, умственного исступления и болезненного неистовства, опасного для нравственного здоровья нации. Дальнейшее распространение получил этот термин в 20-е годы. В 1823 году его употребил Шарль Нодье в программной статье о «страшном» романе Шписа «Маленький Петер», переведенном с немецкого Анри де Латушем.

Говорить о «литературе отчаяния» в 20-е годы не было больших оснований, и «неистовая» литература в то время означала лишь страшные сюжеты, претившие французскому вкусу и не допускавшиеся к постановке на классической сцене. Особый характер этот термин приобрел лишь в 30-е годы. Отчаяние, овладевшее широкими кругами писателей, придало новый смысл самому термину. Создал этот жанр критик и писатель Жюль Жанен, а первым его произведением этого рода был «Мертвый осел и гильотинированная женщина». Предисловие к роману, появившемуся в апреле 1829 года, стало чем- то вроде литературного манифеста новой школы.

Жюль Жанен осмеивает модные жанры романтической литературы: исторический роман с длинными описаниями неинтересного антиквариата, пышную восточную экзотику, изображение ужасных душевных терзаний. Он имел в виду «Айвенго» Вальтера Скотта, «Ориенталии» Виктора Гюго и его же «Последний день приговоренного к казни». С первого взгляда могло бы показаться, что Жюль Жанен отстаивает классические позиции, повторяя аргументы, которыми пользовались классики в борьбе с романтиками. Но искусство, которое он пытался утвердить, было ничуть не похоже на классическое.

Жанен поднимает вопрос, долго дебатировавшийся в 20-е годы, вопрос о правде в искусстве. Он сомневается в том, что правду можно показать всю целиком, ничего не скрывая. Нет! Искусство не терпит этой «жестокой» и «грязной» правды, ему нужны вымысел и ложь — волшебные сады Армиды, сражения небесных воинств и т. д. Он протестует против «вкуса к уродливому», против эмпиризма, пытающегося изображать только то, что можно увидеть и услышать, познать пятью внешними чувствами. Он утверждает, что роман его является пародией на современную романтическую школу с ее «извращениями», низким натурализмом и ненавистью к идеальному.

Но это был только ловкий полемический ход. В своей так называемой пародии он скорее превозносил то, что осмеивал, и развивал тенденции, наметившиеся во французском романтизме. Обвиняя романтиков в том, что они слишком правдивы, он доказывал, что они недостаточно правдивы. Утверждая, что отвратительная правда в искусстве невозможна, что, вступая в искусство, она его уничтожает, он предложил читателю образец такого «отвратительного» искусства, которое оказалось возможным и привлекательным именно благодаря своей беспощадной реальности. Пародируя беспорядочную композицию романтического романа, Жанен развивал и оправдывал ее. Осмеивая ужасы исторического романа, он отвергал не ужасы, а самую историческую тему, обнаруживая в современности вещи, куда более страшные и убедительные. Роман Жанена был защитой современной темы и разоблачением современности. Он утверждал, что современность возможна в искусстве лишь потому, что она отвратительна. Только благодаря этому своему качеству она могла соперничать с историей и победить ее. В этом и заключалась новация, которую он внес в литературное развитие эпохи.

«Мертвый осел и гильотинированная женщина» в ряде глав, построенных по -принципу «сцен» и хроник, рассказывает историю молодой невинной девушки, попавшей в трущобу большого города и закончившей жизнь на гильотине. Ряд сцен изображает этапы ее падения: проституция, венерологическая больница, убийство, казнь. Параллельно показана история молодого ослика: в первой главе он несет на своей спине веселую девушку, которой предстоит пройти все круги парижского ада, последняя сцена — в живодерне, где искалеченного осла загрызают собаки, и этим зрелищем наслаждаются люди, заплатившие за вход в живодерню. Ни одного положительного героя, никакого просвета, ничего, что могло

 бы примирить читателя с жизнью — одно только универсальное отрицание и самое откровенное отчаяние.

Следующий роман, «Исповедь», появился в начале 1830 года и уже не нуждался в оправдании. Здесь почти нет жестоких и физически невыносимых зрелищ, но критика современного общества носит более серьезный характер. Роман является иллюстрацией знаменитого в то время сочинения Ламеннэ «О безразличии в отношении к религии» (1817—1824).

Общество утратило веру, а вместе с тем началось моральное оскудение и грубый утилитаризм, разлагающий общественные устои, — так рассуждали люди, убоявшиеся бурного развития революционных идей. Молодой человек по имени Анатоль женился, не сообразив, на ком женится, и тотчас же после бракосочетания убедился в том, что жена совершенно чужда ему по духу. В бреду и отчаянии он душит свою жену в первую брачную ночь. Смерть объясняют апоплексией, и муж — вне подозрений. Но его мучат угрызения совести, и он ищет священника, чтобы исповедаться. Такового не находится в обществе, изверившемся в религии, в нравственности, во всем. В этом и заключается вывод романа, нашедшего широкий отклик в прессе. Все, кто был недоволен современным состоянием общества, начиная от ярых ультрароялистов и кончая самыми левыми республиканцами, нашли это произведение правдивым, точно рисующим нравы и пустоту современной души, в которой, не встречая никакого сопротивления, пышно цветет эгоизм, тщеславие и всяческие пороки.

Третий роман Жанена, «Варнав», появился через несколько месяцев после революции, в 1831 году. В это время Жанен — убежденный легитимист, ненавидящий революцию и все, что с нею связано, в том числе и новую конституционную монархию. «Барнав» — роман исторический, хотя автор в предисловии возражает против этого названия. Время действия — Великая французская революция, которая изображается как разгул неистовых страстей и ряд бессмысленных преступлений. Герой ее — деятель революции, перешедший на сторону двора. Злободневность романа заключается в том, что это памфлет и на Июльскую революцию, прошедшую под теми же лозунгами, что и революция 1789 года, и на Орлеанскую династию — отец Луи-Филиппа, Июльского короля, герцог Орлеанский принял во время Революции имя Филиппа Эгалите (Филипп Равенство) и голосовал за казнь короля.

«Мертвый осел и гильотинированная женщина» был рядом сцен, выхваченных из преступного мира, куда увлекают девушек нездоровые склонности. «Исповедь» изображает современное общество в сравнительно узком разрезе и в плане только одной проблемы — неверия, вызывающего нравственное равнодушие и эгоизм. «Барнав» пытается показать причины нравственного состояния современной Франции и для этого изображает целую эпоху и ряд событий мирового значения.

Историческим в том смысле, в каком понимали этот жанр в 20-е годы, назвать его трудно, потому что Жанен совсем не интересуется философско-историческими вопросами, закономерностями исторического развития, целесообразностью процессов, общими причинами объективного характера. Он называет изрядное количество исторических имен, говорит о событиях, более или менее широко известных, — только для того, чтобы очернить все, что связано с революцией и не принадлежит слепо и безраздельно к партии короля.

Рассматривать историю полувека как плачевную случайность, объясняемую нравственной испорченностью от-дельных лиц, отказаться от поисков более глубоких, более обязательных и устойчивых причин, значит отказаться от истории и, по существу, от самого понятия причинности. Действительно, Жюль Жанен возвращается к тому пониманию истории, какое существовало до возникновения новой историографии, до Вальтера Скотта и исторических романов 20-х годов. Легитимизм вернул философию истории на пути, с которых увели ее доктринеры эпохи Реставрации.

О революции 1789—1794 годов высказано так много суждений, что разобраться в них нет никакой возможности. Значит, история непознаваема, делает свой вывод Жюль Жанен.

Историки 20-х годов думали иначе: разбираться в бесчисленных подробностях, устанавливать мелкие факты из биографии крупных деятелей и т. д. не составляет задачу истории. Достоверность факта — не самое главное, тем более, что абсолютная точность в этих делах невозможна. История объясняет общее направление исторического развития, причины событий— не мелких и малозначащих в этом огромном процессе, а больших и ведущих, определенных суммой всех сил, вступающих в борьбу в данном обществе и в данный момент. Жюль Жанен как будто забыл о том, что -совсем еще недавно было сделано исторической наукой.

Великие люди в 20-е годы вызывали интерес тем, что они были представителями развивающих историю сил. Для Жанена великий или малый человек, — а он почти не делает различия между тем и другим, так как не имеет для этого критерия, — представляет чисто эмоциональный интерес, и история вновь из науки с достаточно разработанными методами превращается в плачевное и пугающее зрелище. «Я понял, — пишет он, — что не смогу воссоздать историю такой, какой она была на самом деле, а так как мне все же нужна была какая-нибудь история, я создал ее на свой собственный лад и, так сказать, для собственного своего употребления». И дальше Жанен определяет свою цель — цель не столько историка, сколько сочинителя и агитатора, не задумывающегося о средствах: «Только два больших события -возникали передо мною отчетливо и несомненно: крушение древнейшей монархии Европы в течение нескольких дней и голова короля, скатившаяся с плахи на городской площади. Затем несчастие, талант, заблуждение, преступление, сопровождавшие эту великую катастрофу. Вот это я хотел представить в нескольких собственных именах».

В собственных именах резюмированы не политические силы, а психологические состояния и способности. Иначе говоря, история перестает быть движением и развитием, это вечная статика, топтание на месте. Психологические ситуации, несчастье и преступление всегда одинаковы. Даже талант и заблуждение, по мысли Жанена, — качества в известном смысле постоянные и от динамики общества не зависящие. Простившись с понятием исторической закономерности и развития, Жюль Жанен раскрывает двери перед понятием исторической случайности.

В XVIII веке случайность господствовала и в истории, и в романе. Но функции ее были иные. Случай уничтожал мистическое предопределение, открывал возможность сознательной борьбы с вредными силами и был средством механистического, но все же необходимого для эпохи объяснения мира. В «неистовом» романе случай опровергает смысл истории и возможность разумного вмешательства в нее отдельного лица и целых коллективов. Он торжествует и в романе из современной жизни, и в драме, и в комедии, объясняя действительность как неуправляемый хаос, как абсурд. В исторической комедии Скриба «Стакан воды, или следствия и причины» (1840) случай приобретает программный смысл: какие-то невесомые пустяки, вздорные поступки и гнусные комбинации определяют ход истории. Вывод из этой комедии напрашивается сам собой: «Вот тайные причины великих событий, вот чем объясняется история!». Скриб забавной интригой в остроумных шутках выразил основную мысль своей эпохи.

Так в «неистовом» романе оптимистическое знание превращается в пессимистическую непознаваемость. Те же взгляды получили выражение и в композиции романа.

Упорное нежелание Жанена называть свои произведения романами или определять их как тот или иной жанр можно возвести к принципам романтической эстетики, ломавшей жанровые перегородки, чтобы впустить в искусство самый разнообразный материал действительности и изобразить его адекватными средствами. Но у Жанена этот отказ от жанра имеет другой смысл.

Бальзак, рецензировавший «Исповедь», отметил странную композицию романа: «То это Дидро и его прерывистый и жгучий язык; то Стерн и его тонкая и мягкая речь; вот образ мрачный и сатанический, а вот чистая и святая картина, которая дает отдохнуть от страстных порывов отчаявшейся души... Тщетно вы будете искать в этой книге крепко сколоченный, глубоко продуманный план, последовательно вытекающие одна из другой главы, ясное и логично рассчитанное действие. Ничего этого здесь нет. Это произведение, бредущее наугад, полное живых подробностей и эпизодов; это пылкое воображение, которое обольщает, отталкивает, вводит в заблуждение и наводит грусть; это волшебство захватывающего стиля, ради которого автор жертвует драмой».

Бальзак больше всего любил драматическую композицию, полагая, что только в такой композиции можно передать глубокие причины изображенных в романе событий. Жюль Жанен искал прямо противоположного.

Он хотел показать не закономерности, а абсурд. Идея случайности, казалось ему, должна была получить свое отражение в нелепом беспорядке событий и сцен, в отсутствии логической последовательности действия. Он отстаивает свое право на хаос: «Хаос — всеобщее достояние, особенно тогда, когда кроме хаоса не существует ничего», — пишет он в предисловии к «Мертвому ослу...». «Произведение неясное, которое нельзя поставить на какую-нибудь определенную полку библиотеки, не нарушив тонкую гармонию книг, собранных под одной общей им всем этикеткой», — характеризует он своего «Варнава».

Современники особенно охотно сближали Жанена со Стерном, композиция которого как будто не подчинялась никаким законам, кроме законов каприза и неожиданности. «Школой Стерна» называли школу, созданную Жаненом. Однако Стерн создал свою манеру, чтобы выразить непостижимое для элементарной логики движение чувств, быструю реакцию души на впечатления извне, тонкость восприятия и симпатию ко всему на свете, которая является высшим достоинством нового, «чувствительного» человека. У Жанена сходная как будто манера повествования выражает нечто прямо противоположное: непостижимость внешнего мира, нелогичность действительности, враждебной человеку и ему неподвластной.

2

У Жанена оказалось много учеников. Некоторые из них прямо говорили, что на литературный труд их вдохновил автор «Мертвого осла и гильотинированной женщины». Они измышляли самые чудовищные преступления, самые ужасные ситуации, какие только можно было вообразить. Герои их были безумно влюблены в бесчувственных или коварных красавиц и погибали от любви либо убивали своих возлюбленных из ревности, более или менее обоснованной, или из мести ко всему современному обществу. Это были отцеубийцы, женоубийцы, детоубийцы, самоубийцы, прожженные негодяи, продающие своих любовниц за деньги, судьи, приговаривающие к казни своих жертв из корысти, или ради карьеры, или чтобы замять следы собственного преступления.

Одним из первых последователей Жюля Жанена был Ренье-Детурбе, автор романа «Луиза, или страдания женщины веселых нравов», вышедшего за месяц до Июльской революции и посвященного Жанену. Это история «пылкого сердца в его борьбе с препятствиями, которые ставит на его пути общество», как сообщает автор в предисловии.

История страстной любви «женщины веселых нравов» переплетается сценами в публичном доме, в венерологической больнице, в тюрьме, — автор шаг за шагом следует за «Мертвым ослом...», словно подчеркивая традицию и утверждая школу.

В апреле следующего 1831 года вышел роман Бюра де Гюржи «Примадонна и подручный мясника». Певица влюблена в некоего юношу, но мать продает ее богатому развратнику. Между тем ее любит молодой рабочий-мясник, который от любви сходит с ума. После долгого ряда трагических приключений мясник закалывает героиню и тут же убивает себя.

Во множестве повестей, печатающихся в журналах, преимущественно в «Revue de Paris» и в «Revue des Deux Mondes», разрабатываются те же сюжеты, с убийствами и неестественными страстями, граничащими с исступлением и сумасшествием.

Блестящим примером таких повестей была вышедшая в 1833 году книга «Шампавер. Безнравственные рассказы». Автором ее был Петрюс Борель, назвавший себя ликантропом, т. е. волкочеловеком. В предисловии сообщается, что Шампавер, автор рассказов, страдал меланхолией и в очень молодом возрасте покончил жизнь самоубийством. Из записных книжек его издатель извлек изречения и стихи, полные безнадежного отчаяния. Эти изречения дают жестокую картину современного общества. Небольшой отрывок назван: «Торговец и вор — синонимы». «Не думаю, что можно разбогатеть, не будучи жестоким», говорится в другой записи. «Крупная торговля грабит среднего торговца, средний — мелкого, мелкий— ремесленника, ремесленник — рабочего, а рабочий умирает с голоду. Достигают успеха не те, кто трудится, а те, кто эксплуатирует людей». «В Париже есть два притона: один — притон воров, другой — убийц. Притон воров — биржа, притон убийц — Дворец правосудия».

 

Книга Бореля, пожалуй, — наиболее мрачная, ироническая и безнадежная из обширной «неистовой» литературы. Она острее, чем другие произведения того же жанра, разоблачает современное общество и делает это более беспощадно, убедительно и художественно. Вместе с тем, здесь можно ясно видеть истоки пессимизма, отравившего целое поколение. Общественные бедствия, узаконенная несправедливость, не оставляющая никакой надежды на улучшение, нищета, бесправие и страдания народа вырывают у героини Бореля проклятия всему мирозданию: «Палачи, перестаньте терзать меня! Мучения озлобили мое сердце. Я ненавижу тебя, бог, мир, природа, ненавижу все то, о чем я когда-то мечтала. Прежде чем умрет мое тело на колесе, на котором распластала меня судьба, моя душа погибнет, и я предаю ее навеки Сатане». Но об осмысленной борьбе со злом во всех этих «неистовых» повестях нет и речи.

С 1832 года появляются многочисленные сборники повестей или рассказов нескольких авторов. Рассказы не связаны один с другим общей тематикой, но все они более или менее мрачны. Первым таким коллективным сборником, как утверждали современники, были «Коричневые рассказы опрокинутой головы» (1832), в котором принял участие молодой Бальзак. По примеру этого сборника стали выходить и другие: «Рассказы всех цветов» (1833), затем многотомный сборник «Вечерние часы. Книга женщин» (1833) и десятки других. Почти все рассказы и повести, включенные в «Вечерние часы», написаны женщинами. Некоторая часть принадлежит мужчинам, которые переделали свои имена на женские (Эмили вместо Эмиль и т. д.). Но от прежних женских романов с тонким психологическим анализом, посвященных преимущественно любви целомудренной, незаслуженно оскорбленной и в конце обычно награжденной по заслугам, здесь нет и следа. Ужасы торжествуют в рассказах Анаис Сегала, Амабль Тастю, Элиза Меркёр, Меннесье Нодье, Элиз Вуайяр, Ортенс Аллар. Очень немногие из более или менее известных писательниц, получивших свое первое воспитание в предшествующий период, например, мадам де Бор (de Bawr) сохраняли старую манеру письма, и деликатную мягкость психологического анализа, и неприязнь к чудовищному, и некоторую симпатию к изображаемым ими женщинам и мужчинам.

Жестокие сюжеты и мрачные сцены можно было бы найти в большинстве исторических романов, печатавшихся в 20-е годы. Чтобы изобразить средневековье сколько-нибудь правдоподобно, нужно было говорить о чудовищных насилиях и попрании человеческих прав, а это требовало густых красок. Писатели 30-х годов в наследство от исторического романа получили и эту палитру, которой пользовались в зависимости от замысла и намерений. «Марион Делорм» и «Лукреция Борджиа» Виктора Гюго, «Антони», «Ричард Дарлингтон» и другие драмы Александра Дюма, повести и рассказы Бальзака, Жорж Санд, Мериме, хроники Стендаля свидетельствуют о том, что неистовство носилось в воздухе как отклик на события времени. Без «неистовой» школы нельзя было бы понять ни состояния умов в эту эпоху, ни выбора сюжетов и тем, ни экстравагантного стиля прозы.

В «неистовых» романах разрабатывались и средневековые сюжеты, хотя исторический роман в это время быстро сходил на нет. Но характерной особенностью огромного большинства «неистовых» произведений была современная тема. Именно о современности хотели сказать свое слово отчаявшиеся, так как универсальный пессимизм, даже если он проникал в естественные науки, имел своим источником современное состояние общества в его послеиюльской фазе.

Современность не была исключительной привилегией неистовствующих. Бальзак, открывший эту тему в своем творчестве «Физиологией брака» (1829), понял ее как необходимость вмешаться в общественные дела не только категорическим и всеобщим отрицанием, но анализом существующего и проповедью того, что ему казалось необходимым. «Сцены частной жизни», вышедшие за три месяца до Июльской революции, по замыслу Бальзака, должны были иллюстрировать и доказать положения, изложенные в «Физиологии брака» в шутливой, иронической и озорной форме.

Жорж Санд печатала свои первые повести и романы, чтобы указать пути сопротивления господствующему злу, требовать законодательных реформ и противопоставить торжествующему мещанскому сознанию свое понимание нравственных задач и общественного существования.

Следы этого направления сохранились в литературе надолго, но уже со второй половины 30-х годов оно стало утрачивать свое значение. Задача дальнейшего литературного развития заключалась, между прочим, и в том, чтобы ликвидировать неистовство и найти точки опоры для конструктивного решения художественных и общественных проблем.

 

Просмотров: 68 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика