Литература
Суббота, 22.07.2017, 14:02
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1117
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА IV БАЛЬЗАК, 1-2 части.
16:25
ГЛАВА IV БАЛЬЗАК, 1-2 части.

ГЛАВА IV

БАЛЬЗАК

1

Начав с классической трагедии, отдав дань «страшному», готическому и бульварному роману, отмучившись в бесславии и безденежьи, Бальзак обратился к «серьезному» жанру, роману «в манере Вальтера Скотта». Тогда-то, в 1827 году, и был сделан первый набросок «Шуанов», появившихся в окончательном виде в 1829 году.

В течение всей жизни Бальзак отзывался о Вальтере Скотте с восхищением и благодарностью. О нем он вспоминает и в программном предисловии к «Человеческой комедии». Остановившись на сюжете из истории недавних гражданских войн в Бретани, Бальзак шел по пути своего учителя.

«Шуаны» изображают эпоху совсем недавнюю. Действие происходит всего за тридцать лет до появления романа в свет (в первом издании действие датировано 1799 годом). Некоторые романы Скотта, получившие название исторических, также изображают еще свежие в памяти времена, например «Антикварий» или «Гай Меннеринг», не говоря о современном романе «Сент-Ронанские воды». Во Франции шли опоры о том, насколько отдаленной должна быть эпоха, изображенная в историческом романе. В 1825 году Франсуа Дюбуа считал возможным изображать в историческом романе гражданские войны Бретани. За год до появления «Шуанов» Людовик Вите утверждал, что сравнительно недавняя эпоха может считаться исторической, если она сильно отличается от текущего исторического момента. В драме Дитмера и Каве, посвященной заговору Мале, изображена наполеоновская эпоха и события четырнадцатилетней давности, и тем не менее эту драму называли исторической. В один год с «Шуанами» Анри де Латуш, в то время близкий друг и советчик Бальзака, напечатал исторический роман «Фраголетта», действие которого происходит в 1799 году. Таким образом, «Шуаны» были задуманы и выполнены как роман исторический.

Но события, в нем изображенные, были как бы интродукцией к эпохе Реставрации. Самая темная и отсталая провинция Франции была постоянной угрозой всякому прогрессу, и Бурбоны рассчитывали на бретонских крестьян в случае возможных революционных восстаний. В 1832 году герцогиня Беррийская пыталась поднять бретонцев-крестьян на борьбу с Июльской монархией. Шуаннерия все еще не отходила в прошлое.

Уже в 30-е годы Бальзак рассматривал свой роман как современный. В 1842 году он сделал барона Гюло, героя «Кузины Бетты», братом капитана Гюло, героя «Шуанов», и в том же году включил этот роман в «Человеческую комедию», которая должна была изображать современную Францию. События «Темного дела» происходят почти одновременно с «Шуанами». Многие герои других его романов вступают в жизнь во время Революции, которой, по его мнению, начиналась новая Франция. Сам он не видел большой разницы между методом, которым был создан этот первый подписанный его именем роман, и методом, который он применял в произведениях своего зрелого периода.

В «Шуанах» история не является внешним добавлением к романической интриге, — Бальзак сумел соединить на одном герое обе линии, историческую и любовную. Таким образом, любовная интрига должна была иметь исторический смысл, т. е. характеризовать эпоху, страну и историческую проблематику. Исторические персонажи в романе не фигурируют, они только названы в разговорах действующих лиц. Их не много: Дантон, гильотинированный за несколько лет до этого, Фуше, в то время всесильный министр, и Наполеон, слава которого светила далеко на горизонте. Слияние исторического романа с романом современных нравов в творчестве Бальзака совершается, пожалуй, наиболее полно и спокойно.

Перечитывая роман перед тем как включить его в «Человеческую комедию», Бальзак почувствовал принципиальное отличие «Шуанов» от романов Скотта и связанной с ними исторической традиции. Ему всегда казалось, что Скотту недостает страсти — он мог бы присоединиться к Стендалю, почувствовавшему этот «недостаток» Скотта уже к середине 20-х годов. «Здесь весь Купер и весь Вальтер Скотт, — писал он Ганской в 1843 году, — но кроме того страсть и остроумие, которых нет ни у одного из них. Страсть здесь великолепна...». Таков был один из этапов «преодоления» Скотта.

Одним из первых он почувствовал интерес к современной теме. Он говорил о ней в предисловии к первому изданию «Шуанов». Через полгода вышла в свет «Физиология брака», ориентированная на проблемы сегодняшнего дня, и готовились «Сцены частной жизни», сборник повестей, появившихся в двух томах в апреле следующего 1830 года.

Но это были только первые шаги. В 1831 году он открыл нечто новое — роман символический, связанный с теорией мифа и символа и с философией истории, разрабатывавшейся в 20-е годы: «Шагреневая кожа» появилась в 1831 году.

Виктор Кузен, создававший свой вариант немецкой идеалистической «философии тождества», П.С. Баланш, строивший свою философию истории на основе учения Вико, Жюль Мишле, переводивший «Новую науку» Вико и делавший из нее выводы весьма прогрессивного характера, Эдгар Кине, переводивший Гердера и увлекавшийся натурфилософией Шеллинга и «Феноменологией духа» Гегеля, — все эти теоретики и историки рассматривали миф как конденсированное отражение исторических событий и процессов в сознании народных масс. Художественное творчество, иначе говоря, вымысел, тоже должно стать мифотворчеством. В 30-е годы, когда историческая тема утрачивала свой интерес, эта теория оторвалась от конкретного исторического материала. Символы «освободились» от истории и стали бесплотными образами, живущими вне времени и пространства, как Фауст, Каин или Прометей. Антикварий в «Шагреневой коже» похож на Мефистофеля, а героем «Эликсира долголетия» Бальзак сделал Дон-Жуана.

В «Шагреневой коже» — «все миф и символ», говорил Бальзак. «Формула» ее — современный эгоизм, «дитя исследования и испытующего разума, постоянно возвращающего нас к нашей личности», — писал Филарет Шаль в предисловии к «Философским повестям», инспирированном Бальзаком (1831). В фантастическом сюжете «Эликсира долголетия» (1830) символизирована та же мысль —об эгоистическом характере современного общества, построенного на одном только денежном интересе. «Философские повести» и особенно такие, как «Луи Ламбер» (1832) и «Серафита» (1835), входящие в «Мистическую книгу», являются характерными образцами этого жанра.

Но речь идет не только о жанре. Это особое понимание образа, типа, художественного творчества вообще.

В философских повестях обобщение существовало отдельно от плоти художественного произведения. Оно либо выражалось в абстракциях, вставленных в условно исторические декорации, как, например, в «Эликсире долголетия», либо добавлялось к тщательно выписанным картинам современности, как мораль к басне или вывеска к магазину. В «Шагреневой коже», говорили рецензенты, «мораль» существует отдельно от повествования: читатель должен много размышлять, чтобы обнаружить философскую символику в живописных сценах действительной жизни.

Фантастика вскоре исчезнет из произведений Бальзака, — «Серафита» (1835), в сущности, будет последним романом этой традиции. Но навсегда останется более существенное и эстетически более важное: понимание художественного образа как символического выражения тенденций современного общества и человеческих страстей. Отказавшись от символического стиля и философского жанра, Бальзак постарается выразить в совершенно конкретных, исторически точных героях то обобщение, которое станет постоянной целью его искусства.

«Философские повести», как и вся почти литература начала 30-х годов, были густо окрашены неистовством. Здесь были обычные гости неистового романа: отвратительные преступники, убийцы, самоубийцы, пираты с гипнотическим взором, всякого рода сумасшедшие.

Бальзак объяснял неистовый характер своих ранних произведений потребностями сбыта. Вместе со многими другими своими современниками он жаловался на равнодушие публики к литературе, вызывавшееся острым интересом к политическим событиям. Желая привлечь внимание читателя, привыкшего к страшным и драматическим зрелищам на улицах, на баррикадах, на виду у всех, писатели будто бы старались в своих произведениях превзойти действительность и впадали в неистовство: «Литература, борясь против всеобщего равнодушия, объяснявшегося драмой политической жизни, создавала произведения более или менее байронические, где только и говорилось о преступлениях против супружеской чести».

Но это было сказано гораздо позднее, когда были забыты причины, вызвавшие эту литературную «моду». Смысл неистовства Бальзака, так же как и почти всей этой литературы, заключался в резком неприятии современного общества, буржуазного прежде всего. Критика этого общества, прежде чем стать глубоко продуманной теорией современности, приняла у Бальзака «неистовые» формы.

В 1830—1831 годы Бальзак переживает значительную эволюцию. Из либерала, каким он был в 1829 году, он превращается в легитимиста. Увидев меркантилизм своей эпохи, утрату других стимулов к деятельности, кроме погони за деньгами, обнаружив в этом основную тенденцию времени, которая была определена самой структурой общества, Бальзак отпрянул от результатов революции, которую готов был приветствовать вместе со всеми. Но это не увлекло его в направлении, в котором пошли прогрессивные демократические круги. Ряд республиканских восстаний, вызвавших страх не только у правящей верхушки, показался Бальзаку угрозой самому существованию общества. В этих настойчивых поисках социальной справедливости он увидел проявление того же эгоизма, погони за наслаждениями и зависти к более обеспеченным. Он упрекал Июльский режим не в том, что он не довел революцию до конца, а в том, что разнуздал эгоистические инстинкты массы, опьянил ее ложными и опасными обещаниями свободы и тем самым подорвал устои, на которых покоится общество. Отныне всякое проявление какой-либо свободы и самую идею народовластия он стал рассматривать как катастрофу. Отсюда его переход к монархии «милостию божией», какой была монархия Бурбонов, а не «волею народа», как именовала себя Июльская монархия. Эта политическая позиция многое изменила в его мировоззрении и творчестве, полном критики современного общества, поисков будущего и пропаганды навсегда ушедших эпох.

Тем не менее он восхищается XIX веком, — его буйной работой ума и воображения, его жаждой социального, философского и художественного творчества. В доме Камиллы Мопен, которая несколько напоминает Жорж Санд, взорам Калиста, героя «Беатриче», предстал «наш великий XIX век, со своим коллективным великолепием, со своей критикой, со своим стремлением к всякому обновлению, со своими огромными начинаниями, из которых почти каждое было по плечу гиганту, баюкавшему в знаменах детство этого века и певшему ему гимны под аккомпанемент страшного баса пушек». «Калист услыхал там новый мелодичный язык. Он слушал поэтические звуки прекраснейшей музыки, изумительной музыки XIX века, в которой борются мелодия и гармония, одинаково могучие, в которой мелодия и инструментовка достигли неслыханного совершенства. Он увидел там произведения великолепной живописи, живописи французской школы, теперешней наследницы Италии, Испании и Нидерландов, в. которой талант стал так обычен, что все взоры, все сердца, наскучив талантами, ожидают гения. Он прочел там художественные произведения, удивительные создания современной литературы, которые со всей своей силой подействовали на его неискушенное сердце».

Славословие веку, так же как яростная его критика, проходит сквозь все творчество Бальзака и составляет характерную его особенность. Иначе невозможно было бы изображать этот век с такой тщательностью и объективностью, — с ненавистью и восторгом одновременно. И, по-видимому, одним из самых удивительных свойств этого века были его противоречия, раскрывающиеся в бесконечном разнообразии оттенков. Романтическая эстетика позволяла понять как предмет художественного изображения все это разнообразие и противоречия. Искусство не может быть односторонним, оно должно понять и увидеть все.

Но прежде чем прийти к оправданию современности как темы искусства, Бальзак должен был осмыслить ее противоречия и закономерности, — иначе она предстала бы перед ним непонятная, нерасчлененная и невозможная для изображения. Он и делает это в своих критических статьях, предисловиях к романам и в предисловии к «Человеческой комедии».

2

Первые опыты в «современном жанре» не решили вопроса — годится ли современное общество как материал высокого искусства. Безобразие Июльской действительности заставляло ответить на этот вопрос отрицательно: «Люди требуют от нас прекрасных картин, но где же модели для них? Неужели ваши убогие одежды, ваши неудавшиеся революции, ваши короли на половинном окладе настолько поэтичны, что стоит их изображать?».

Так должен был думать писатель, еще не оставивший стихии исторического романа, со взором, привыкшим к необычайному колориту средневековья. «Неистовая» литература не могла его утешить—колорит, которым она пользовалась, был преимущественно «отвратительным». Значит, прежде всего нужно было отказаться от сравнений и аналогий. Сравнивать современность со средними веками и темный костюм «третьего сословия» с затканным золотом камзолом какого-нибудь средневекового герцога было -бы нелепо. Разница между средневековым сервом и властительным бароном могла лишь ослепить взор, которому нужно было исследовать -серую и -всюду одинаково скучную современность.

Еще -в середине 30-х годов Шарль де Ванденес, один из персонажей «Тридцатилетней женщины», разглядывал танцующих на балу дам и делал заключения, волновавшие и -молодого Бальзака: «Я не вижу ни одной женщины, с которой мне захотелось бы вступить в борьбу, которая могла бы увлечь в бездну. Да разве есть -в Париже энергия? Кинжал кажется здесь диковинкой и, вдев в изящные ножны, его вешают на золотой гвоздик. Женщины, мысли, чувства — все -здесь однообразно. Нет уж больше страстей, так же как исчезла индивидуальность. Общественное положение, ум, состояние — все низведено -к одному уровню, и мы все надели черный костюм, словно траур по умершей Франции... Наша скука, наш монотонный уклад жизни являются следствием политической системы. Зато -в Италии все ярко, индивидуально. Женщины там еще похожи на злых животных, на опасных сирен; для них не существует благоразумия и логики, кроме логики влечений и желаний. Их следует остерегаться, как тигров».

В XIX веке, по мнению Бальзака, произошла всеобщая социальная нивелировка, уничтожены в значительной мере сословные деления. Прежде все 'было выпукло, теперь все таится в глубине. Искусство изменилось. «В стране, где моральное лицемерие достигло высочайшей степени, Вальтер Скотт верно угадал эту социальную перемену». Поэтому-то он и обратился к историческому роману, в котором мог изображать фигуры, обладающие своеобразным и глубоким рельефом. В XIX веке «у пэра Франции и у торговца, у художника и буржуа, у студента и военного — почти одинаковый внешний вид... Нужен проницательный взор для того, чтобы отыскать в кабинете поверенного, в конторе нотариуса, в глубине провинции, под обивкой парижских будуаров ту драму, которую все требуют, которая, как змея при приближении зимы, скрывается в самых темных расселинах скал».

Вальтер Скотт, который так еще недавно был самым выдающимся человеком эпохи, теперь со своим средневековьем и колоритом оказался препятствием на пути к современности. Он испортил зрение целому поколению. Когда-то, осваивая исторический роман и учась у Скотта, вместе с тем приходилось его преодолевать. Теперь, отказавшись от исторического романа и преодолевая Скотта, вместе с тем приходилось у него учиться.

В салоне графини Маффеи, удивляя своих слушателей, Бальзак утверждал, что он нашел свой способ изображать нравы у Вальтера Скотта, но заменил средневековых героев, паладинов, трубадуров, владелиц замков чиновниками, столоначальниками, менялами, ростовщиками, полицейскими и химиками. Бальзак чрезвычайно упрощал этот процесс усвоения традиции, — заменить паладинов чиновниками было не так легко. Для этого потребовалось много труда и размышлений. Однако преемственность между Скоттом и Бальзаком несомненна.

Через четыре года после того, как Феликс де Ванде- нес скорбел по поводу художественного убожества своей современности, Бальзак уже говорил о ее великом, почти не использованном богатстве. В сравнении с нею «Тысяча и одна ночь» и европейское средневековье скучны и однообразны. На Востоке нет общества, женщина не участвует в социальной жизни, и Шехерезада придает своим рассказам интерес только тем, что вводит в них случайное и чудесное. Скотт «счерпал все темы средневековья, рассказав о борьбе крепостного крестьянства и буржуазии с аристократией, аристократии с духовенством, аристократии и духовенства с королевской властью.

В старину все было просто — упрощено монархией. Но если несколько лет тому назад Бальзак находил эти условия чрезвычайно выгодными для романа, то теперь он утверждает как раз обратное: с уничтожением резких сословных различий, с установлением буржуазного равенства появились более тонкие оттенки, невозможные в старину. В изучении этих оттенков, бесконечно сложных и многочисленных, и заключается задача романиста.

Любопытно, что в этом движении от экзотики к современности, от густых и чистых красок к едва различимым тонам помогла Бальзаку женщина-писательница, впоследствии известная своими рассказами для детей, Зюльма Карро. «Для изучения человеческого сердца, — писала она Бальзаку, — Вы не найдете в Италии богатого материала... На той ступени, на которую мы теперь поднялись, различия почти сгладились, и только умственное развитие может создать контрасты, сильные эффекты, правда, незаметные для черни». Женские вкусы и женские интересы прошли сквозь все фазы, испытанные литературой за десять бурных лет, чтобы вернуть величайших романистов, Стендаля так же, как Бальзака, к современной теме, к искусству оттенков и к психологии женской души. Мысль Зюльмы Карро Бальзак в ближайшие годы будет высказывать неоднократно.

По количеству душевных оттенков, по игре «тончайших движений человеческого сердца» на первом месте среди европейских народов, по мнению Бальзака, стоит Франция. Индивидуализм, который он считает коренным злом современной цивилизации, порождает бесчисленные оттенки, необходимые для романиста. Французское общество, наиболее развитое в смысле индивидуальной, моральной и интеллектуальной свободы, «в литературном отношении стоит гораздо выше других стран и разнообразию типов, по драматизму, по остроумию, по движению жизни; здесь обо всем говорят, все мыслят, все совершают». Бальзак не хочет судитъ, он только констатирует факт: он «радуется величию, разнообразию, красоте, изобилию своего материала, как бы плачевен он ни был в социальном отношении... Этот беспорядок — источник красоты. И не из-национального тщеславия или патриотизма он избрал нравы своей страны, но потому, что его страна представляла лучше всякой другой социального человека в аспектах, более многочисленных, чем где-либо».

Феликс Давен в предисловии к «Философским повестям» отмечал как особо важную особенность его творчества подробное изучение бытовых деталей «мелких фактов, начиная от походки, складок галстука, растительности на пальцах и кончая обстановкой убогой квартиры или роскошного особняка.

Бальзак был увлечен теориями Галля и Лафатера и верил, что по строению черепа или чертам лица можно определить душевные свойства, а вместе с тем и социальный характер человека. На основании какого-нибудь едва заметного признака можно сделать важный вывод, подобно тому как Кювье при помощи ископаемого клыка воспроизводил вымершую породу животных. Бальзак нередко применяет метод Кювье, исследуя и трагические, и комические персонажи. Об этом «научном» методе он говорил как о необходимости современного искусства.

Тот же интерес к деталям характерен и для Стендаля, хотя «мелочи» у него скорее психологического, чем вещественного и бытового характера. Стремление вскрыть общие законы изучением бесконечно малых, движение к синтезу через анализ свойственно обоим писателям, «открывшим» свою современность. У Стендаля этот метод связан больше с «Идеологией» Дестюта де Траси, у Бальзака — больше с Вальтером Скоттом, но и у того и у другого —с развитием современной естественной и исторической науки.

Бальзак пользовался «микрологией», чтобы вскрыть разнообразие под безразлично одинаковой внешностью, обнаружить драму всюду, где бьется жизнь, потому что жизнь в существе своем — драма. При таком изучении современности в ней можно найти все, что восхищало читателей у Скотта и Купера, у Анны Редклиф, Гофмана и Байрона. Филарет Шаль утверждал, что Бальзак «открыл фантастику нашего времени», сочетав в «Ша-греневой коже» «празднества, остроумие, бесстыдство, роскошные материи, неистовые наслаждения, игру, любовь, поэзию костюма, встречающиеся в больших городах».

Уклон в фантастику наличествовал во французском романтизме. Упорно звучит в нем и мотив «фантасмагории реального», -проявляющийся либо в смешении реального и фантастического, либо в прямом отождествлении того и другого. В период «Шагреневой кожи» и символической повести Бальзак скользит на грани между фантастическим и реальным, наблюдая игру чудесного за кулисами действительности. Но вскоре он переходит на другую точку зрения, утверждаясь по ту сторону явлений. У настоящих фантастов действительность оказывается только миражем, для Бальзака фантастика — лишь слабый отблеск реальности. Действительность богаче, чем воображение Шехерезады, нужно лишь присмотреться к ней, чтобы увидеть ее сказочное великолепие.

Современность, рассмотренная внимательно и понятая глубоко, заключает в себе все, что поражает в романах Скотта и Купера, драмах Шекспира, сказках Гофмана. Процесс Пейтеля, нотариуса, убившего свою жену и ее любовника, напоминает Бальзаку величайших драматургов— «то, чем мы восхищаемся у Кальдерона, Шекспира и Лопе де Веги, было гильотинировано в Бурге». И это свидетельствует о том, что в образе пошлого провинциального нотариуса, в образе архибуржуазном, много раз осмеянном авторами сатирических «физиологий» и бытовых романов, можно найти все то, чего будто бы лишена современность и чем она в действительности богата больше, чем какая-либо другая эпоха.

Просмотров: 76 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика