Литература
Воскресенье, 17.12.2017, 01:34
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1142
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА IX золя, 1-2 части.
17:53
ГЛАВА IX золя, 1-2 части.

ГЛАВА IX

золя

1

В маленький провинциальный Экс с запозданием при-ходили отголоски литературных событий, совершавшихся в Париже, и юный Золя с восторгом поглощал то, что в столице уже отшумело или стало уделом малопритязательных, плетущихся в хвосте литературных кругов. Он ничего не знал ни о «реалистах», сражавшихся с последними романтиками, ни о Флобере, только что выпустившем «Мадам Бовари», ни об «ученой поэзии», с раздражением отвергавшей слезную и «личную» лирику потомков Ламартина и Мюссе. Гюго, непрерывно славший из своего изгнания шедевры, померк в глазах молодого Золя, когда он впервые прочел душераздирающие поэмы Мюссе. По-видимому, в этот период Жорж Санд для него значила больше, чем Бальзак, и основную пищу его составляла интимная лирика и «неистовая» проза 30—40-х годов.

Едва ли что-нибудь изменилось для Золя и в первые годы его пребывания в Париже. Конечно, он читал новинки — романы Шанфлери, Мюрже, Флобера, Фейдо, драмы Дюма-сына и Эмиля Ожье. Впоследствии он будет считать этих писателей своими предшественниками, воплотившими тенденции движущейся к натурализму эпохи. Первые произведения Золя фантастичны, сентиментальны, нарочито наивны. Но постепенно, не без колебаний и сомнений, он усваивает очередные задачи литературного дня. Если в 1860 году он отказывался принять слово и понятие «реализм», считая, что задача искусства — украшать досуг, как цветы украшают жизнь, то в 1864 году, принимая обычное в то время деление на «классицизм», «романтизм» и «реализм» (школа Шанфлери), он предпочитает экран реалистической школы, наименее искажающий рассматриваемую действительность. Он вступает в литературную полемику, в острых теоретических статьях формулирует свои эстетические взгляды и создает «школу», которую называет «натурализмом», подхватив термин, с разным значением употреблявшийся в литературе эпохи.

Золя все резче противопоставляет «реализм» «романтизму». В 1866 году он близок эстетике Шанфлери. Вежливо, но жестоко он критикует Гюго за его «Песни улиц и лесов», восхищается «Жермини Ласерте» Гонкуров, упрекает Гюстава Доре за слишком буйное воображение, протестует против утилитаризма Прудона и против его интерпретации Курбе, ценность которого, как утверждает Золя, не в «морали», а в точности и правдивости. Сюжет произведения, в конце концов, не так уж важен: «Пишите розы, но пишите их живыми, и я буду удовлетворен; но главное — пишите индивидуально и живо, я буду еще более доволен».

Однако термин «реализм» не удовлетворяет Золя своей неопределенностью: если понимать под этим словом необходимость изучать действительность, то все художники должны быть реалистами. Но как изображать действительность, об этом термин не говорит ничего.

Он восхищается Мане: это реалист, изучающий действительность вне академических условностей, видящий свет и вещи в нем такими, каковы они есть, вне всяких моральных претензий. Мане удалось «энергично и своим особым языком выразить правду света и тени реальных предметов и людей».

Золя обнаруживает у Мане научные тенденции, характерные для эпохи: его мастерство колориста покоится на теории среды; Мане видит вещи в световой среде, в окружении других предметов, с которыми они соотносятся. Отсюда — простота и единство картины. Мане «видит массами». Основное в его искусстве — чувство соотношений, которое и создает правду.

В это время Золя уже задумывал свой первый «физиологический» роман.

Статьи эти перепечатывались в сборниках: «Что я ненавижу» (1866). «Экспериментальный роман» (1880), «Кампания» (1880—1881), «Натурализм на сцене» (1881), «Наши драматурги» (1881), «Романисты и натуралисты» (1881), «Литературные документы» (1881), «Новая кампания» (1896).

 «В основе литературных споров всегда лежит философская проблема», — писал Золя в 1880 году. В полемике за и против натурализма философская проблема особенно заметна. Сам Золя, в сущности, только о ней и говорит, связывая ее с широкими задачами общественного развития.

Он считал, что нужно громко говорить о болезнях современного общества, чтобы вылечить его. Казалось, что спасти может только холодное исследование, научный анализ фактов, кропотливое, медленное, микроскопическое изучение действительности. Нельзя ли изучить человека и общество с той же точностью, с какой натуралисты изучают природу, чтобы открыть законы общественной жизни и, разумно пользуясь ими, прийти к совершенному и справедливому строю? Для этого нужно отказаться от предрассудков, от шовинистического бахвальства, от пустого морализирования. И прежде всего нужно познать людей, атомы, из которых слагается общество.

Естественные науки поражали своими успехами. Геология уводила историю земли в головокружительную давность и с живописною точностью реконструировала эры. Эволюционная теория в биологии устанавливала родство всех живых организмов и изменяемость видов в зависимости от среды. Дарвин объяснял эволюцию животного мира естественными законами, которые были как будто выведены из опыта и психологии каждого среднего его современника. Проблема гибридизации волновала воображение: это было вмешательство свободного человеческого ума в «необходимости» природы, торжество над древним фатумом естества. Опыты улучшения пород окрыляли надеждой на совершенствование человека в более нормальных и справедливых общественных условиях. И мостом к этому будущему, основой для этих размышлений казалась физиология, при помощи экспериментального метода ставшая точной наукой и открывшая поразительные законы деятельности организма.

Экспериментальная наука вступила в область, где почти безраздельно господствовали философические спекуляции и безудержная фантазия. Организм стал жить особой жизнью, глубокой, изумительно сложной и в то же время простой в своих физических и химических основах. Подчинение бесчисленных органов единой задаче жизни, республика клеток, живущих в организованном коллективе со строго распределенными функциями, трогательная мудрость тела, казалось, более со6е{1шенного, чем любое создание человеческого ума, внушали уважение к бессознательной целесообразности природы и веру в силу и благость естественного развития. Это была та «плоть», презирать и топтать которую учила осе еще могущественная церковь. В сравнении с целесообразностью биологических процессов какими ничтожными и грубыми казались построения спиритуалистической школы, навязывающей природе свои-домыслы! Ум должен отказаться от работы в собственной пустоте. Припасть к природе, выпытывать ее тайны, терпеливо и самоотреченно экспериментировать, не допуская ни одного необоснованного вывода, — таким путем, казалось, человечество придет к великим открытиям и, наконец, к полному торжеству над мрачным фатумом жизни.

Физиология выходит за пределы лабораторий. Она кажется идеальной, образцовой наукой. Она стремится вытеснить философию с ее руководящего поста и занять ее место. Ученые посмеиваются над «системами» и «доктринами» с их «неизменными принципами» и противопоставляют этой «схоластике» свои эксперименты, каждый из которых утверждает новую истину и меняет лицо науки. Клод Бернар кажется чуть ли не знаменосцем прогресса. Его «Введение в изучение экспериментальной медицины», переведенное на многие европейские языки, становится руководством научного мышления. Клод Бернар «ввел физиологию в общую литературу», — это признал даже Брюнетьер, страстный враг физиологии в литературе. Натурализм отождествили с наукой вообще, и натуралистический метод обозначал всякое научное изучение всякого объекта действительности.

При всех успехах естественных наук и благотворном влиянии их на развитие научного мышления апофеоз натурализма таил в себе серьезную опасность. Возникала тенденция — подменять социальные проблемы проблемами биологическими и уподоблять общественную жизнь физиологическим процессам: создаются биологическая школа в социологии, социал-дарвинизм и другие учения, уводящие социологическую мысль в сторону от насущных задач и преследующие явно реакционные цели.

«Физиология» приобретала другой смысл, когда она попадала, в руки передовых мыслителей. Натурализм боролся с реакционным спиритуализмом и с религией, с авантюристской политикой Наполеона III, с официальным буржуазным оптимизмом, считавшим господствующий строй самым лучшим из всех возможных. Он был критичен по отношению к старой идеалистической философии, к литературе, не имевшей серьезного познавательного значения, к режиму и к обществу. Именно так воспринял его и Золя.

С натурализмом впервые познакомила Золя «История английской литературы» И. Тэна (1863). Эта книга послужила для него мостом от литературы к науке, навела его на мысль о связи художественного творчества с общественной жизнью и открыла перспективы, навсегда ранившие его воображение. В 1866 году в восторженной статье он называет Тэна своим учителем и повторяет это в 1880 году, утверждая, что романисты-натуралисты в своем творчестве пользуются методом Тэна.

Сражаясь с произволом вкусовых оценок, с понятием хорошего вкуса, с абсолютными критериями красоты, с телеологическим принципом историко-литературных построений, Тэн объяснял литературу причинами материального характера. Филология оказывалась прикладной психологией и почти сливалась с физиологией. Высокие понятия вдохновения, красоты, творчества были сведены с неба на землю и подверглись историческому и «физиологическому» объяснению. «Гений» приблизился к массе, так как стал плотью от плоти ее, выразителем ее чувств и стремлений. В этом детерминизме и заключался пафос теории.

Но, растворяя литературу и историю в некоей коллективной психологии, Тэн рассматривал общество как единство, сверху донизу проникнутое одними и теми же интересами и страстями. Золя, совсем иначе смотревший на общественную жизнь и изучавший среду более конкретно, чем это делал Тэн в своих-исторических трудах, столкнулся с проблемой различных сред в пределах современного общества и должен был ощутить классовый характер каждой индивидуальной психологии. Таким образом, уже в 60-е годы и особенно после опыта Парижской коммуны теория среды приняла у него острый общественный смысл.

Усвоив теорию среды, Золя тотчас попытался применить ее в своем творчестве. В «Терезе Ракен» (1867) он следует заветам Тэна, однако анализирует среду и физиологию Своих героев с гораздо большей конкретностью. В «Мадлене Фера» (1868), излагающей невероятный физиологический казус, семейная трагедия так же как в «Терезе Ракен», объяснена с точки зрения физиолога и психолога. В предисловии ко второму изданию «Терезы Ракен» (1868) Золя соглашается с критическими замечаниями Тэна, сделанными в частном письме. Эти замечания он в полной мере использует, обдумывая замысел «Ругон-Маккаров». К моменту появления в свет «Карьеры Ругонов» (1871) он детально разрабатывает свою методологию и определяет свой путь на долгие годы. Общий замысел огромной серии эволюционирует, взгляд художника, «натуралиста» и социолога обостряется, возникают новые темы и задачи, но система его эстетических взглядов и творческая платформа остаются приблизительно теми же вплоть до новой серии «Три города» и последних утопических романов «Четвероевангелия».

2

Основным положением- эстетики Золя является детерминизм: сознание человека определяется условиями материального бытия. Приняв этот тезис, Золя вступил в решительную борьбу с религией и официальным спиритуализмом и вместе с тем в оппозицию к современным общественным институтам: если условия жизни определяют сознание, то, следовательно, во всех бедствиях, пороках и преступлениях виноваты эти условия, жертвой которых является человек. Тезис этот проводится во многих сочинениях эпохи, публицистических и юридических; он характерен для «Отверженных» Виктора Гюго. Физиологи также говорили о том, что страсти, не получающие своего удовлетворения в неправильно организованной общественной среде, приводят к безумию и преступлению, — об этом Золя мог прочесть в «Физиологии страстей» Шарля Летурно, которую он штудировал в 1868 году.

Эта идея должна была привести Золя к весьма важным политическим выводам.

Уже в предисловии к «Терезе Ракен» Золя определял основную проблему своего творчества как «изучение Темперамента и глубоких Изменений организма под давлением среды и обстоятельств». Это решительный отказ от идеалистической морали, от абстрактно-психологических категорий и терминов, от «души», от «добродетели». Золя не интересует «характер» — он изучает «темперамент», т. е. психологию, в ее обусловленности материальными факторами или, согласно терминологии эпохи, «физиологию» своих героев. Золя полемизирует с виталистами словами Клода Бернара: «Они рассматривают жизнь как некое таинственное и сверхъестественное влияние, действующее по собственной свободной воле независимо от каких-Либо причин, и называют материалистом всякого, кто пытается свести явления- жизни к органическим и физико-химическим условиям... Всякое явление в живых организмах, так же как в мертвых телах, целиком детерминировано».

Задача романиста, по мнению Золя, в том, чтобы «создать нечто вроде научной психологии, дополняющей научную физиологию... Мы должны изучать, характеры, страсти, явления индивидуальной и общественной жизни так же, как химик и физик изучают неорганическую материю, как физиолог изучает живое тело... Детерминизм —тот же повсюду. Это научное исследование, это экспериментальное рассуждение, разрушающее одну за другой все гипотезы идеалистов».

Теория среды приобретает для Золя особое значение и становится центром его методологии. «Когда-нибудь физиология объяснит нам механизм мысли и страсти. Мы узнаем, как функционирует индивидуальный организм человека, как он думает, как любит, ка к приходит от разума к страсти и к безумию. Но эти процессы совершаются не изолированно и не в пустоте, человек живет не один, а в обществе, в социальной среде, а потому для нас, романистов, приобретает значение социальная среда, постоянно изменяющая эти явления. Больше главный предмет нашего изучения — это постоянное воздействие общества на человека и человека на общество».

Золя отлично знает, что нет аналогий между мертвым телом и живым существом, между зверем и человеком. Ведь социальная среда — явление человеческое по существу, это не физико-химические условий жизни неорганического мира, не естественная среда животного. Это общество. Поэтому задача романиста-натуралиста не совпадает с задачей физиолога': романист «берет изолированного человека из рук физиолога, чтобы продолжить исследование и научно решить вопрос, как ведут себя люди, вступившие в общество».

Значит, основной задачей романиста является исследование среды, определяющей реальное бытие этого физиологического, абстрактного и потому несуществующего человека. Значит, романист, изучающий своего героя, оказывается прежде всего и больше всего социологом. Таково ясное и твердое теоретическое положение Золя.

Ориентируясь на естественные науки, Золя переносит в свою эстетику закон, разработанный современными ему физиологами. Он мог найти его и у Клода Бернара в его «Введении в изучение экспериментальной медицины». «Условия жизни, — пишет Клод Бернар, — не заключаются ни в организме, ни во внешней среде, но и в том, и в другом вместе. Действительно, стоит уничтожить или повредить организм, и жизнь прекращается, хотя среда остается; но жизнь прекращается и в том случае, если удалить или испортить среду, хотя бы организм и не был уничтожен. Таким образом, явления (жизни) предстают нам как простой результат соотношения тела с его средой. Если мысленно мы совершенно изолируем тело, мы тем самым его уничтожим; если же, напротив, мы сделаем его связи с внешней средой более тесными и многочисленными, мы увеличим и количество его свойств».

Этот закон, возведенный во всеобщий философский принцип, Золя мог найти у Герберта Спенсера и у Тэна: живое существо немыслимо без среды, в которой оно живет, вместе со средой оно составляет нерасторжимое единство. Жизнь есть процесс связи живого существа со средой; возникнув из процессов неорганических, жизнь связана с ними прочной, хотя все более сложной и многообразной связью. Перенося этот принцип в общественную жизнь и, следовательно, переосмысляя его, Золя берет пример из энтомологии, в которой эта связь особенно наглядна. Зоолог, изучающий насекомое, должен подробно изучить растение, на котором оно живет, из которого оно извлекает свою плоть: он должен подробно описать это растение, вплоть до его формы и цвета — и это описание явится анализом самого насекомого.

Индивидуальные, «физиологические» особенности человека оказываются особенностями общественными. Говоря, что в практической политике приходится иметь дело не только с логикой, но и с «хаосом идей, воль, честолюбий, безумств», Золя имеет 'в виду общественные страсти, а не чистую физиологию, каковы бы ни были эти неврозы и безумства. Изучая «язвы» современного общества, проституцию и адюльтер, он объясняет то и другое не прирожденными пороками, но влиянием среды, которая в результате обратного действия разлагается под влиянием вызванного ею зла.

Природа менее подвижна, чем общество, она следует своим извечном законам. В ее спокойной незыблемости она часто противопоставлялась бурному развитию и катаклизмам общественной жизни. Поэтому естественнонаучный детерминизм, так же как детерминизм «среды», весьма напоминал фатализм со всеми вытекающими из него следствиями.

Однако Золя и природу рассматривает как непрерывное развитие, а в эволюционной науке и философии видит характерную черту эпохи. Он нисколько не отрицает власти человека над своей судьбой. Постигнув законы природы, поняв систему причин и следствий, человек может покорить природу и, руководствуясь наукой, направить жизнь к возможному идеалу. Это и есть свобода: «Если мы воздействуем на причинную обусловленность явлений, изменяя, например, среду, то, значит, мы не фаталисты».

Здесь обнаруживается нравственный смысл натуралистического романа, его «мораль». Все изучить, все обнаружить, не смущаясь «грязью», мерзостью действительности, — такова нравственная задача романиста. «Отступать перед вопросом на том основании, что он вызывает беспокойство — подло. Это эгоизм счастливого человека и удовлетворенное лицемерие, возведенное в принцип: «Не будем касаться этого, скроем зло, прославим несуществующую добродетель и запьем все это прохладным вином!» Я понимаю нравственность иначе. Она заключается не в лирических декламациях, но в точном познании действительности. А это' и есть натурализм, который так осмеивают и так глупо забрасывают грязью». И Золя снова ссылается на Клода Бернара, формулировавшего задачи естественных наук: «Теперь понимают, что нельзя оставаться равнодушным свидетелем добра и зла, пользуясь первым и отстраняясь от второго. Современная мораль хочет большего: она ищет причин, она хочет объяснить их и воздействовать на них; словом, она хочет владеть добром и злом. Вызывать и развивать первое, бороться со вторым, чтобы искоренить его и уничтожить». С этих позиций он решительно и страстно защищает свою «Западню».

Золя постоянно говорит об общественной функции своего творчества: нужно овладеть жизнью, чтобы управлять ею. Когда-нибудь врачи будут излечивать все болезни, и «мы вступим в эпоху, когда всемогущий человек подчинит природу и использует её законы, чтобы утвердить на земле как можно большую сумму справедливости и свободы. Нет более благородной, более высокой, более великой задачи. Наша роль разумных существ — в том, чтобы познать причины вещей, чтобы стать сильнее вещей и сделать их своими послушными орудиями».

Золя продолжает мысль, лежащую в основе «Физиологии страстей» Летурно: изучать человека, его страсти, неврозы и болезни, к которым приводит страсть, чтобы лечить его воспитанием, а для этого — перестроить общество на новых началах, согласных с данными физиологии. Основным выводом книги Летурно является отрицание биологизма. Физиология уничтожает «враждебные идеи», она рассматривает преступников как жертвы общества, а не как чудовища, которых нужно запирать в тюрьмы, мучить и убивать. Общество, сведущее в физиологии, приложит все усилия, чтобы предупреждать преступления при помощи воспитания и перевоспитания. Основываясь на знании человека и его потребностей, можно организовать новое, более совершенное общество, поднять человека и человеческий род к жизни более высокой в нравственном и умственном отношении'.

Это задача не только натуралиста-исследователя, но и романиста-натуралиста: «Мы тоже хотим подчинить себе явления ума и страсти, чтобы управлять ими, — пишет Золя. — Словом, мы моралисты-экспериментаторы, показывающие на опыте, как ведет себя та или иная страсть в той или иной социальной среде. В тот день, когда мы поймем механизм этой страсти, мы сможем лечить и облегчить ее или хотя бы сделать ее как можно более безвредной. Вот в-чем заключается практическая польза и высокий нравственный смысл наших натуралистических произведений, ставящих опыты над. человеком, разбирающих и собирающих человеческую машину, чтобы заставить ее работать под влиянием среды. Придет время, и мы познаем законы, тогда останется только воздействовать на личность и среду, чтобы прийти к лучшему общественному устройству. Так мы занимаемся практической социологией, и так наш труд помогает политическим и экономическим наукам».

Страстный интерес к конкретным проблемам знания и нежелание заниматься вненаучными вопросами «души» и «первопричины» многие критики считали чуть ли не агностицизмом. Действительно, Золя вплотную подходит к вопросу о пределах и задачах знания. И здесь он также ссылается на Клода Бернара: «Если мы не знаем, почему опий и его алкалоиды усыпляют, мы можем изучить механизм сна и узнать, как опий и его производные усыпляют». Вопрос «почему» здесь явно нелеп, он не существует для материалистически мыслящего ученого, утверждает Золя и продолжает цитату: «Привилегия науки — объяснять нам то, чего мы не знаем, ставя разум и опыт на место чувства и ясно показывая нам границы нашего теперешнего знания. Но наука прекрасно компенсирует это, так как, принижая нашу гордость, она увеличивает наше могущество».

«Чувство», о котором, говорят Клод Бернар и Золя, — несомненно, религиозное чувство, создающее фантазии о загробном существовании души, о сотворении мира, о происхождении материи и т. д. Бернар и Золя отбрасывают религиозные догматы; Многого наука еще не знает, но с каждым днем она будет знать все больше и больше. «Чтобы не заблудиться в философских спекуляциях, чтобы заменить идеалистические гипотезы медленными завоеваниями науки, романист должен ответить только на вопрос почему в этом и заключается его роль, в этом он должен искать оправдание своего труда и свою мораль».

По ошибке, весьма знаменательной, Золя вместо «как» Клода Бернара поставил «почему». «Почему» для него было основой eго художественного мышления, а то, что Клод Бернар называл «почему» Золя назвал «философскими спекуляциями» и «идеалистическими гипотезами».

Отвергнув идеалистические построения относительно души и духа, бога и бесконечности, Золя оказался не агностиком, а скорее стихийным материалистом, ищущим в законах материи последнее знание о человеке и мире.

Золя верит в безграничную мощь научного познания. Он сам упрекает в агностицизме Ренана, который, не отрицая бесконечного прогресса науки, все же для успокоения совести оставляет в мире тайну, нечто неведомое, чтобы торжество науки сделать торжеством идеализма. Этот кусочек непостижимого, этот идеалистический туман раздражают Золя. Он уверен, что «когда-нибудь наука совершенно уничтожит неизвестное». «Непостижимое» фигурирует у Золя только в ироническом плане, когда он говорит о религиозных догмах или спиритуалистических спекуляциях. В этом отношении Бернар был более осторожен и не выходил за пределы достижений еврей лаборатории.

Золя часто заявлял, что не имеет никаких предвзятых мнений, что он просто экспериментирует, наблюдает и показывает. Но это не значит, что он не имеет никаких мнений, — его публицистика и творчество противоречат этому. Говоря о своем беспристрастии, Золя хотел подчеркнуть строгую «научность» и объективность своих произведений. С этим связан и «безличный» способ изложения в его романах. Он не хочет подсказывать читателю свое отношение к предмету специальными сентенциями или оценочными эпитетами. Задача его в том, чтобы, правдиво изобразив общественное явление, вскрыть его сущность, его причины и социальную роль, а это и есть объективная оценка, с его точки зрения, более значимая и действенная, чем прямые ламентации или восхваления.

Натурализм Золя выходит далеко за пределы искусства. Это не сумма литературных правил, не поэтика, ограничивающая свои задачи советами «как писать». Натурализм для Золя — мировоззрение, особая позиция по отношению к действительности и особый метод исследования. Поэтому он должен проникнуть во все науки и во всякую теоретическую и практическую деятельность. И прежде всего натуралистической должна быть политика. Она тоже должна опираться на реальные факты, на данные опыта, она тоже должна стать наукой. Спасение Франции зависит от того, примет ли французская молодежь натурализм, как свое мировоззрение, или обратится к идеализму. В 1872 году Тьер произнес крылатую фразу, вызвавшую негодование прогрессивных кругов: «Республика будет консервативной или ее не будет вовсе». В противопоставление Тьеру Золя создает свою знаменитую формулу: «Республика будет натуралистической или ее не будет вовсе».

Над этими словами многие смеялись, даже Флобер, мысливший в этом отношении почти так же. Золя хотел сказать, что политику нельзя строить на «порыве», на предвыборной лжи, на красноречивом пустословии, на узком практицизме дельца. Она не может быть механическим осуществлением абстрактной формулы «республика», так как политика имеет дело с людьми, с их страстями, привычками, традициями. Чтобы действительно учредить республику, нужно знать материал, из которого строится государство, — общественные, силы, исторического, общественного человека. А это знание, по мнению Золя, может дать только натуралистическая наука и, в частности, натуралистическая литература. И под названием «Экспериментальная политика» он пишет программную статью, в которой жажда более справедливого строя и более «научной» политики сочетается с идеями эволюционизма. Он снова говорит о «воспитании» и «просвещении», которые должны превратить старую монархическую страну в подлинную республику. Статья заканчивается не очень радужными перспективами: «Я лично убежден, что медленная эволюция ведет к Республике все народы; но это совершается при каких несхожих обстоятельствах среди народов и в странах столь различных, что даже в мечте нельзя предсказать эпоху, когда установится всеобщее равновесие».

К современной политической «кухне» Золя относился резко отрицательно. Свое презрение к политическим дельцам он выражал неоднократно, видя в них низких и бездарных карьеристов, ничего не разумеющих в нуждах страны и потребностях времени, в природе человека и в эволюции общества. Он считал бесполезной политическую работу и не советовал порядочным людям заниматься ею. Лучше быть образованным человеком, чем министром. Труд исследователя, ученого, натуралиста ведет человечество к лучшему будущему, между тем как министры лишь вредят своей политической трескотней, отвлекая умы от практической работы и сбивая с толку граждан. Демократия развивается независимо от политики и вопреки ей. В этих рассуждениях заключается явная недооценка политической деятельности, но никак не общественный индифферентизм.

Таким образом, в социальном процессе решающую роль играет наука, наука вообще, следовательно, ее представители и «жрецы», ученые. Республика, по мнению Золя, должна быть республикой ученых. В этом он вполне солидарен с Тэном, политические взгляды которого он не разделял, с Ренаном, с которым резко полемизировал, с Литтре, с Летурно, с Флобером и Гонкурами. При всем своем демократизме он все же опасается подлинной демократии, — ведь не все французы одинаково просвещены, а -потому не всех следует допускать к управлению государством. Математическое равенство Золя принять не может. По его мнению, цивилизацией движет разум, а носителем разума является интеллигенция. Этот столь распространенный в то время взгляд объясняется политическим опытом эпохи. Стоит вспомнить плебисциты, устраивавшиеся Луи-Наполеоном в начале своей империи и в конце ее и всякий раз поддерживавшие этот режим, или буржуазные «национальные собрания», неизменно толкавшие Францию на путь реакции и дискредитировавшие самую идею парламентаризма. Золя был не в состоянии глубоко и правильно анализировать все эти события и, как многие другие, не доверяя «массам», искал выхода в аристократии ученых.

Просмотров: 81 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика