Литература
Понедельник, 21.08.2017, 18:44
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1117
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА IX золя, 3-4 части.
17:57
ГЛАВА IX золя, 3-4 части.

3

В предисловии к «Терезе Ракен» Золя формулировал свои любимые идеи: «Я избрал персонажей, отданных во власть нервов и крови, лишенных свободы воли, в каждом своем поступке увлекаемых роком своих плотских побуждений... То, что я принужден был назвать угрызениями совести, есть просто органическое расстройство, восстание нервной системы, напряженной до крайности. Душа здесь совершенно отсутствует».

  Золя пытается устранить всякие психологические категории и заменить их физиологическими— угрызения совести превращаются в расстройство нервной системы, любовь — в вожделение плоти, мысль — в секрецию мозга. Однако роман полон тонких и разнообразных психологических наблюдений: здесь есть и нравственная борьба, и ужас перед содеянным, и любовь, и раскаяние, и угрызения совести — не по названию, а по существу. Следовательно, отказавшись от души, Золя не отрекается от психологии. Психика для него — производное от физиологии, или, вернее, обратная-ее сторона. Устраняя «душу», Золя вместе с тем уничтожает автономность сознания и рассматривает его как простую регистрацию физиологических процессов. Причины поведения он открывает в глубине подсознательного. И здесь он использует достижения и ошибки современной ему науки.

Только к середине века психика, прежде служившая объектом самых головокружительных философских спекуляций, подверглась во Франции научному исследованию. К этому времени возникает так называемая экспериментальная или «физиологическая» психология, связывавшая психику с физиологическими процессами и жизнью нервной системы.

Большую роль в изучении психологии сыграла теория эволюции. Развитие организма от одноклеточного животного до человека заставляло предполагать, что и сознание эволюционирует вместе с организмом и на различных стадиях приобретает различные формы.

Весь круг фактов и рассуждений в середине XIX века приводил к проблеме, особенно привлекавшей внимание ученых. Эволюционная теория подсказывала, что психика не исчерпывается сознанием, так как животное, не обладая сознанием, все же обладает сложной психикой, позволяющей ему осуществлять жизненные процессы. Об этом убедительно говорили труды Дарвина. Однако еще Лейбниц в согласии со своей монадологией и теорией бесконечно малых говорил о «малых ощущениях», почти не различимых сознанием, но определяющих наши вкусы и отношение к внешнему миру. Шарль Бонне, подвергшийся влиянию Лейбница, также говорил о «малых ощущениях», делая из этих наблюдений фантастические выводы. Особенно важное значение приобрело понятие бессознательного в эволюционной «философии тождества» Фихте, Шеллинга и Гегеля. Согласно этой философии, бессознательное предшествует сознанию, которое возникает из него и постоянно обогащается из его глубин. Психология, связанная с философией тождества, хотела найти ключ к пониманию сознательной душевной жизни в области бессознательного. Здесь, утверждали психологи-философы, и происходит постоянная творческая работа, от которой зависят даже акты высококонцентрированного сознания.

С другой стороны, сознание рассматривалось как отрицание бессознательного. Оно вступает с ним в борьбу, как свобода с необходимостью, как нравственное принуждение с властью природных инстинктов. Все противоречия в поведении, бессилие выполнить должное, мучительная неудовлетворенность, — все это коренится в сознании и возникает вместе с чувством нравственной ответственности, между тем как область бессознательного не знает ни противоречий, ни борьбы, ни болезненных сомнений. Бессознательное — это механизм стремлений, неосознанная целесообразность, которая, поднявшись до-сознания, оказывается разумом. Отсюда — противопоставление инстинкта и сознания. В Германии эти идеи развивает шеллингианец Карус («Психея», 1846). В некоторых наблюдениях его обнаруживаются крупицы истины, которые сыграют, свою роль в дальнейшем развитии психологии.

В противопоставлении инстинкта разуму, целесообразного и мудрого бессознательного усложненному и мучительному сознанию, отражается мысль, характерная для многих философов XIX века, о неизбывном противоречии между естественными потребностями человека и формами общественной жизни, между природным инстинктом и нравственным сознанием, между естественным правом и правом гражданским. В другой философской обстановке и иначе ориентированная, эта мысль возникла и у Золя и получила в его творчестве немалое значение.

В немецкой идеалистической философии понятие бессознательного долго служило аргументом в пользу духовности мира. На этом понятии строились идеалистические системы, как, например, пессимистическая «Философия бессознательного» Эдуарда Гартмана. Сквозь все препятствия во всех философских системах, в каждом психологическом наблюдении, в трудах физиологов, материалистов, идеалистов проблема бессознательного приходила к тому состоянию, в каком она могла стать пред-метом опытного исследования. Все более исчезало представление о «душе», о сознании, противопоставленном материи, и возникала уверенность, что физиология нервной системы является средством психологического исследования. Спиритуалист Фортлаге («Система психологии», 1855) рассматривал сознание как продукт 'бессознательного стремления, которое становится доступным самонаблюдению, т. е. сознательным, в тот момент, когда встречает на своем пути препятствие. Из великого резервуара бессознательного исходит почти все содержание сознания, и туда же оно уходит как материал памяти и механизированного движения. Объясняя сознание как результат бессознательного стремления, Фортлаге приходит к выводу, что сознание может возникнуть не только в мозгу, но и в любом пункте нервной системы и организма. С гегельянской точки зрения Шаллер («Психология», т. 1, 1860) рассматривает сознание как акт борьбы с бессознательным, и этой борьбой объясняет внутренние противоречия, победу нравственного начала над инстинктом или его поражение. В бессознательном покоятся корни сознания и хранятся плоды его трудов, память и т. д. Им.-Г. Фихте («Антропология», 1856; «Психология», 1864), теист, пытавшийся сочетать учение своего отца с учением Лейбница, рассматривает сознание как придаток к духу, основу которого составляет бессознательное, отрицает «производительность» сознания и предоставляет ему пассивную, регистрирующую роль. Любопытно, что в этом отношении он приходит к тому же, к чему приходил вульгарный материализм, рассматривавший сознание как «эпифеномен».

Если эпигоны философии тождества видели в бессознательном источник сознания, то от французской рационалистической философии XVIII века ведет свое происхождение мысль, что бессознательное — лишь остаток сознания: это сознательные акты, механизировавшиеся и потому уже не сознаваемые. Такого взгляда придерживается, например, Фехнер («Зенд-Авеста», 1851). Он открывает закон «порога»: слабые раздражения, не доходящие до этого порога, живут в бессознательной области и, не возбуждая ощущения, могут вызвать в организме другие процессы. В этой области постоянно пребывают «низшие души» — животные и растения. Наряду с спиритуалистическими фантазиями в сочинениях Фехнера возникает ряд научных проблем, составивших содержание экспериментальной психологии и получивших выражение в его «Элементах психофизики» (1859—1860).

Экспериментальная психология, создававшаяся в Германии в 1850—1860 годы, неизбежно приходила к проблеме бессознательного: Гельмгольц ( в «Учении о восприятии звуков», 1862, и в других более ранних сочинениях), экспериментальным путем разложил простое ощущение на элементы, сознанием не воспринимаемые. Вильгельм Вундт делает эту проблему центром своих исследований («Лекции о душе человека и животных», 1863). Экспериментальная психология имеет своей целью проникнуть в темную лабораторию психики, где происходят важные психические акты и находятся корни сознания. «Если, исходя из запутанных явлений, данных в наблюдении, экспериментатор восходит-к законам, ими управляющим,- он лишь открывает перед нашими глазами бессознательную основу, на которой возникают события». В дальнейшем, уже с 1874 года, Вундт резко полемизирует с психическим бессознательным, называя самое это понятие противоречивым.

Английская психология также интересовалась этой проблемой, оказывая значительное влияние на психологию французскую. «Скипетр психологии, — писал в 1859 году Дж.-Ст. Милль», — окончательно перешел к Англии и французские ученые эпохи, как, например, Тэн, Рибо и др., готовы были с ним согласиться.

К проблеме бессознательного английская психология подошла в связи с популярной в Англии ассоциационной теорией. Еще В. Гамильтон, противник ассоциационной психологии, обратил внимание на то, что в психике, кроме сознательных процессов, происходят процессы бессознательные, о существовании которых мы можем только догадываться. Он подтверждал это явлениями языковой памяти, всякого рода бессознательных поступков и, наконец, некоторых ассоциаций идей, которые могут быть объяснены, только если предположить какие-то промежуточные ассоциации, протекающие вне сознания. Гамильтон, очевидно, опирался на учение Лейбница о бесконечно малых ощущениях, не достигающих сознания. «Сфера сознательных изменений психики — лишь малый круг в центре гораздо более обширной сферы деятельности и возбуждения, которые мы сознаем только в результатах их действий». Дж.-Ст. Милль подтверждает мысль Гамильтона: переход от одного представления к другому оказывается прыжком только в сознании; минимальные 'Промежуточные идеи представляют собой изменения в нервах.

В психологии Г. Спенсера бессознательное также играет некоторую роль, хотя он и ограничивает психику сознанием. Эволюционная точка зрения приводит его к мысли, что сознание возникает из бессознательного, из' усложненного инстинкта. Бэн утверждает, что психика связана не только с корой головного мозга, она существует всюду, где совершаются нервные процессы, — в мозгу, в нервах, в мышцах, в органах чувств и во внутренних органах. Но эта психика, разлитая по всему телу, лишена сознания.

Книга Льюиса «Физиология обыденной жизни» (1859), благодаря остроумному и живописному изложению, была очень популярна и во Франции, и у нас. Здесь подробно изложена теория бессознательных психических процессов, которые Льюис называет «непознанными». Чувствительность — свойство ганглиозной клетки, и потому она существует всюду, где есть нервная ткань. Сознание — совокупность возбуждений всех нервных центров организма. Но мы можем и не знать обо всем, что происходит в нашем сознании, — и Льюис противопоставляет знание сознанию, как часть целому. Непознанные ощущения могут побудить к действию или вызвать ряд идей. «Душевная деятельность — это психический аспект жизни, это общая сумма всего чувствительного организма, так же, как жизнь —сумма всего живого организма».

Во Франции в течение всего XIX века продолжалась работа физиологов-медиков, говоривших о зависимости психической жизни от жизни организма. В 60-е годы переводились труды немецких и английских психологов, печатались статьи и книги, в которых • популяризировались достижения зарубежной и отечественной науки. Переводились сочинения Бюхнера, а также Молешота, рассматривавших сознание как эпифеномен и отрицавших всякую творческую его роль.

В том же направлении двигался и Огюст Конт: он упразднил психологию как науку и сделал ее частью физиологии. Его ученики, например, Литтре, придерживались того же взгляда. Этим и объясняются восторженные отзывы Золя о Литтре. Ш. Летурно также приходил к мысли о бессознательных психических процессах.

Золя читал «Физиологию страстей» в 1868 году и делал из нее выписки, разрабатывая замысел «Ругон-Макаров». На первых страницах книги он мог найти, вместе с определением жизни и отношения особи к среде, основы «натуралистической» психологии: «Если бы мы сознавали все жизненные акты, совершающиеся в нашем организме, если бы мы могли по желанию изменять ее течение, то у нас было бы столько же потребностей, сколько органов, тканей, элементов... Но большая часть этих процессов протекает за пределами сознания, и нам ничего неизвестно о наиболее глубинных жизненных процессах... Естественные мозговые следствия этих растительных процессов— хорошее или плохое расположение духа, сила, слабость». Более близки к сознанию процессы, связанные с органами чувств, с половой жизнью и т. д. Каждый орган, каждая специальная ткань должны жить соответственно своей организации, отсюда ряд второстепенных потребностей, более осознанных, хотя и менее деспотичных.

И Летурно посвящает анализу потребностей специальные главы, так как именно потребности превращаются в желания и являются основой психической деятельности. Это дает возможность изучать потребности чувства, т. е. потребности социальные, которым и посвящены дальнейшие главы.

Такова эта «физиология потребностей», идущая во французской науке от XVIII века и приводившая к важным социальным выводам.

Еще большее значение для Золя в этом вопросе имел Тэн. Из его философских статей, собранных в книге «Французские философы XIX века» (1857), из «Исторических и критических опытов», из личных бесед Золя усваивал психологические взгляды Тэна, получившие свое полное выражение в 1870 году в книге «Об уме и познании» («De l’lntelligence»), над которой Тэн работал с 1867 года.

В своих критических статьях, так поразивших Золя, Тэн дает образчики рекомендованной Миллем «этономии», науки о характерах, которая несомненно оказала влияние на методологию Тэна. Свои историко-литературные труды Тэн рассматривал как историческую психологию и, с другой стороны, как подготовку философско-психологического исследования общего характера, осуществленного лишь в 1870 году. Поэтому и Золя в критических работах Тэна видел фрагменты общей психологии, труды теоретические по основной своей задаче. В теории познания и в психологии Тэн определял познание как «правдивую галлюцинацию» и одухотворял материальный мир. Но Золя интересовало прежде всего психологическое учение Тэна, возникшее на почве современной экспериментальной психологии.

Тэн продолжает школу Кондильяка, отвергнутую школой Кузена. В основе психической жизни лежит ощущение, вызываемое воздействием внешнего мира. Поэтому психика немыслима без внешнего мира и находится в непрерывной и теснейшей связи с ним. Всякий психический акт сопровождается изменениями в нервной ткани, следовательно, и всякое возбуждение нерва сопровождается психическим явлением. «Как представления, так и движения в нервах борются друг с другом за господство, стремясь к дальнейшему распространению в системе, достигая господства или утрачивая его».

Но господство не есть одиночество. Побежденные образы сохраняются в латентном, неясном виде. В центре, в ярком свете находится господствующее представление, которое окружают созвездия меркнущих представлений, все менее различимых, а за ними млечный путь совершенно неотчетливых представлений, которые мы познаем только благодаря их общему действию, — печальному или радостному настроению. Человеческое сознание, пишет Тэн, развивая образное сравнение Льюиса, можно сравнить с театром бесконечной вместимости; рампа его очень узка, но сцена, начиная с рампы, все более расширяется. Перед освещенной рампой может поместиться только один актер. За ним на сцене находятся другие группы, тем менее заметные, чем дальше они от рампы. За кулисами и на далеком фоне—множество неясных форм. Из этого муравейника актеров выдвигается Корифей, он становится повелителем, ясный образ переходит в волевой акт. «Мириады представлений и, следовательно, мириады кортикальных движений сосуществуют одновременно, более или менее отчетливые и энергичные, Темные и светлые... В психике и в мозгу пробегают бесчисленные токи, которых мы не сознаем; обычно они появляются в сознании только тогда, когда, превращаясь в моторные, они переходят в другое русло».

Итак, молекулярное движение нервных центров определяет и те психические явления, которые протекают за порогом сознания. За пределами маленького светлого пространства сознания —обширная область полутьмы, а затем — беспредельная ночь. Но события, происходящие в полутьме и во мраке, говорит Тэн, столь же реальны, как и события светлого пространства. Всюду, где есть нервная ткань, раздражения и возбуждения, существует и психическая жизнь. В животном организме со многими нервными центрами связано много групп психических явлений, ощущений и представлений. В этих группах первичных ощущений, лежащих вне нашего сознания, можно видеть рудиментарные «души». Таким образом, психический индивидуум является системой неравномерно развитых «душ», так же, как нервная система представляет собой систему органов различной сложности.

Животное является симбиозом психических организмов. Чем ниже спускаемся мы по лестнице существ, тем яснее этот психический «плюрализм» и проще взаимоотношения между душами. Чем выше, тем сложнее иерархия, система подчинения, которая, однако, нисколько не уничтожает самостоятельных функций низших центров. С такой точки зрения психика неразрывными узами связывается с организмом, она живет в каждой частице тела, становится почти материальной и, с другой стороны, одухотворяет тело, грубую животную плоть, наполняя ее тонкой чувствительностью.

Тэн делает дальнейшие выводы из своего положения. Рефлекторные движения, т. е. простейшая психика, существует и у животных, лишенных нервной ткани. Следовательно, ни по внутреннему строению, ни по химическому составу нет никакой принципиальной разницы между животным и растением. Но нет принципиальной разницы в химическом составе и между органической и неорганической природой: от высших функций головного мозга до самых примитивных явлений физического мира — всюду только механическое движение атомов, усложняющееся по мере усложнения системы. То же относится и к психическим явлениям: простейшему физическому явлению должно соответствовать простейшее психическое переживание. Природа оживает, растение и камень чувствуют. Уничтожается пропасть между человеком и животным, растением, минералом. Природа состоит в единстве психического и физического, и это единство, подкрепляется «объективной» и «экспериментальной» наукой.

Таким образом, идея подсознательного прочно вошла в современную философию и науку о человеке. Ее можно было найти повсюду — в научных сочинениях, в журналах, в художественных произведениях. Она витала в воздухе, и в трудах Тэна Золя должен был встретить ее как свою старую знакомую. Художественная психология Золя часто казалась каким-то умственным и нравственным вывихом писателя, фантазирующего наедине с собой. В действительности она была естественным и закономерным результатом почти векового развития наук о человеке.

Золя с восторгом принял представление о психике как о республике нервных центров с их сложной иерархией и непрерывным психическим трудом. Душа, растворенная во всем теле, неразлучно связанная с каждой клеткой и тем самым со всей окружающей средой, единство внешнего и внутреннего мира, констатируемое каждым психическим движением, отчетливые материальные корни самых сложных и алогичных страстей, страхов и настроений, родство между растительным и животным миром, — все это вызывало у Золя научное вдохновение и жажду художественного творчества.

В предисловии к своей книге Тэн писал, что метод экспериментальной психологии теперь применяют уже и писатели. Конечно, он имел в виду Флобера и Гонкуров, но прежде всего Золя с его «Терезой Ракен». У него были все основания считать его своим учеником. Трансформируя учение Тэна, контролируя его наблюдением и опытом, отбрасывая то, что казалось в нем невероятным, сохраняя нужное и полезное, Золя строил свой психологический метод.

4

«Романисты и поэты», — говорит герой творчества Сандоз, — должны обращаться к науке; в настоящее время это единственно возможный источник. Но вот в чем дело: что взять у нее, как идти с ней в ногу? Я тотчас же начинаю чувствовать, что сбиваюсь с пути. Ах, если бы я знал, если бы я знал, какую серию книг швырнул бы я в лицо толпе!»

К концу 60-х годов Золя уже представлял себе путь, по которому следовало идти. Вводя в свои романы всю эту науку, он хотел расширить человеческую психику за пределы логически действующего «рассудка» и отчетливо осознанных представлений. «Господствующая страсть», вторгшаяся раз навсегда в сознание героев, эти слишком отчетливые размышления, побуждающие их к действию, монотонное единое чувство и единая идея не удовлетворяют Золя. Он хочет расслышать в своем герое целый оркестр чувств, неведомых самому герою, работу множества сил, происходящую в недрах физиологии, в глубине организма. Всякий орган, все нервные центры, все «души» участвуют в этой симфонии, а поведение и сознание возникают из коллективной жизни тела, из демократии клеток, так как абсолютная монархия сознания свергнута, и вместо одного голоса, идеи или страсти, звучат десятки голосов — воспоминаний, инстинктов, ощущений и чувств.

Чтобы понять, что творится на поверхности, нужно прислушаться к подземной работе созидающих сил. Там, в глубине — подлинное творчество, закономерное и разумное в своей инстинктивности и бессознательности.

«Изобразить человека таким, каков он есть, не метафизическую куклу, но человека, определенного средой, действующего под влиянием всех его органов, — говорит Сандоз. — Мысль вырабатывается всем организмом... Быть психологом — значит предавать истину. Впрочем, психология, физиология — все эти слова ровно ничего не означают: одна проникает в другую, и в настоящее время обе они составляют единство, так как человеческий организм является суммой его функций».

«Психологией» Золя называет спиритуалистическую и эклектическую психологию с ее разделением способностей, «внутренним чувством» и априорными рассуждениями, характерными для школы Кузена, все еще господствовавшей в университетском преподавании.

Устами своего героя он определяет задачи собственного творчества. С тех. же позиций он критикует и своих предшественников.

«Стендаль прежде всего психолог», — пишет он, и в его устах это не звучит похвалой. «Для Стендаля человек — только мозг, другие органы не заслуживают внимания,— конечно, я включаю чувства, страсти, характеры в мозг, в мыслящую и действующую материю. Он не допускает, что другие части тела могут влиять на этот благородный орган, — во всяком случае, влияние это кажется ему не настолько значительным или достойным, чтобы учитывать его. К тому же, он мало внимания обращает на среду, т. е. на воздух, в который погружен его персонаж. Внешний мир едва существует; его не интересует ни дом, в котором вырос его герой, ни вид местности, где он жил. В сущности его роман сводится только к изучению душевного механизма из любопытства к этому механизму, к чисто философскому и психологическому изучению человека, рассматриваемого вне природы и только в его способности мыслить и испытывать страсть». По мнению Золя, герои Стендаля слишком мыслят, слишком отчетливо сознают что что с ними происходит, иначе говоря, они мало физиологичны. Золя особенно нравятся те персонажи Стендаля, у которых слабо развита рефлексия. Он с радостью вспоминает детали психологического анализа, вскрывающие игру подсознательного. Но и здесь он видит недостатки: сцена в саду между мадам де Реналь и Жюльеном неубедительна, так как здесь нет природной среды. Сад бездействует. Ароматы ночных цветов, испарения почвы, теплое дыхание воздуха очень помогли бы мадам де Реналь. Без такой среды сцена, по мнению Золя, неправдоподобна.

В «Братьях Земганно» Э. Гонкура герои слишком отчетливо сознают все свои утонченные переживания. Сами по себе эти чувства вполне возможны, «даже грубые люди могут переживать эти события и испытывать эти чувства, но эти грубые люди переживали бы все это иначе, более смутно». Смутные чувства Гонкур сделал слишком сознательными и потому отошел от «натуралистической» правды.

Психология героев Золя подчиняется особым законам. В логику сознания неожиданно вторгаются чувства естественные, но удивляющие самих героев. Иногда это даже не чувства, а поступки, диктуемые инстинктом, противоречащие собственным намерениям и желаниям человека. Герои далеко не всегда и не во всем распоряжаются собой, и борьба чувств и идей, колебания и противоречия создают внутренние конфликты, объясняемые сложностью этой республики нервных центров и душ, толкающих сознание на различные решения или решающих за него и без его ведома. В любом романе Золя можно найти-множество примеров этой психологии.

Вот, например, сестра Сержа Муре, любящая животных и убивающая их с той же любовью и спокойствием. Нормальное это существо или извращенное средой? Покой, заключенный во всем ее существе, отсутствие какой-либо тревоги при встрече с действительностью свидетельствует о том, что никаких конфликтов между подсознанием и сознанием, между «физиологией» и средой не существует. Как возникло это единство, счастливое согласие всех «душ»? Может быть, оно было выработано долгим контактом среды с, человеком, и жестокость в единстве с любовью есть результат привычки к обычным процессам домашнего хозяйства, в котором забота 6 животных имеет своей целью их убийство и поедание? Или это нечто более глубокое, идущее от законов природы, которые не делают различия между любовью и едой? Может быть, домашнее хозяйство в глазах Золя соответствует законам природы? Так или иначе, но сестра Сержа Муре живет в согласии с этими законами, хотя и представляется нам неким чудовищем, аномалией, вызывающей противоречивые чувства симпатии и отвращения, — очевидно, как раз то впечатление, которое хотел вызвать Золя, демонстративно отрицая «высшее» и «низшее», «грязь» и «чистоту».

Серж Муре — тип прямо противоположный. Он находится в состоянии тяжелой внутренней борьбы между природой и средой, в которую поставило его общество. Законы наследственности, также являющиеся наследием некоей древней среды, создают предрасположение для того, чтобы внушения церкви восторжествовали над инстинктами и соблазнами «рая». Эта борьба никогда не кончится, и аскеза требует постоянных усилий, приводящих к исступлению и духовной смерти.

Все сомневающиеся, ищущие, колеблющиеся герои Золя в той или иной форме переживают эту борьбу между средой и природой или между воздействиями двух сред: дурной и хорошей, социальной, неблагоприятной для человека, и природной, благоприятствующей его естественному развитию.

Но как бы ни повернулась психология и судьба человека, превратится ли он в аскета-священника или в убийцу и разбойника, Золя не видел в натуральном человеке ничего принципиально звериного. Физиологий никогда не была для него ни пороком, ни гнусностью, но законом психической жизни, а натуралистический метод не был средством разоблачения человека вообще. Напротив, Золя защищал физиологию от религии и спиритуализма. Более того, физиология, как всякий естественный процесс, обладает разумом, которого часто лишено сознание, — она разумна тогда, когда не подвергается гибельным влияниям «дурной» среды, когда она не развращена бедами современной цивилизации. Понятие среды у Золя необычайно сложно, сложнее, чем в сочинениях Тэна, и здесь он является новатором не только ® истории социологических наук, но и в художественном творчестве.

Среда неисчерпаема. Сандоз мечтает написать книгу, в которой были бы описаны «вещи, звери, люди, весь огромный ковчег! и не в том порядке, в каком он расположен в ^руководствах по философии, в глупой иерархии, которой баюкает себя наша гордость, но в широком потоке мировой жизни; мир, в котором мы—только, случайность, в котором бродячая, собака и даже придорожный камень дополняют и объясняют нас; словом, великий универсум, без высшего и низшего, без грязи и чистоты, но такой, каким он живет».

Но универсум влияет на человека не всем своим содержанием, и понятие среды требует, дифференциации. Побуждаемый задачей искусства и собственного творчества, Золя производит анализ среды, ее природы и функций с точностью и глубиной художника-исследователя.

Прежде всего, традиционное понятие среды как «климата», связанное еще с учением древнегреческого врача Гиппократа. Начиная с XVI века, теория климата символизировала материалистическую тенденцию в антропологии и истории культуры, и Тэн, применив ее в своей «Философии искусства», не скрывал ее древнего происхождения. В «Проступку аббата Муре» среда в форме природы выступает особенно отчетливо. Серж Муре перерождается в чудесном саду, который возвращает ему вместе с физическим здоровьем и нравственное. Но здесь природа воздействует особым образом.

Сквозь «научную» и «экспериментальную» методологию Тэна и его предшественников пробивается пантеистическая идея психологического единства всего органического мира. Одни и те же законы определяют природу и человека, и потому воздействие природы на человека может превратиться в прямое поучение. Природа подает пример человеку, сбитому с пути человеческими измышлениями, ложной цивилизацией, и пример этот, не достигая сознания, воспринимается подсознательными психическими центрами.

Дерево, под которым аббат совершает свой «проступок», не только символ. Это подлинный наставник, и сад по-настоящему втягивает двух молодых людей в свою стихийную жизнь. Он торжествует над ними через подсознательные ощущения, т. е., по терминологии Золя, «физиологически». Здесь-то и играют роль «ароматы», «испарения» и «теплые дыхания», которых Золя не нашел в «Красном и черном».

Человек — это частица природы, он ей не противопоставлен, но включен в нее. Не только физической, но и психической жизнью он связан с природой и подчинен ее закономерностям. «Трава живет!» — восклицает аббат Муре, возвращающийся к законам естественной жизни и вместе с тем к единству с природой. Он изумлен этой идеей и счастлив ею. В «Ракушках господина Шабра» роль дерева аббата Муре играет море, и его воздействием определено поведение Эстеллы.

Иначе функционирует среда, когда она понята как быт. Быт — это первое, что формирует сознание. Пища, воздух, квартира, одежда, скученность, обеспеченность, праздность и труд действуют на героев Золя с полной отчетливостью. Тот, кто торгует на рынке, и тот, кто в шахтах добывает уголь, уже самым процессом своего труда предрасположены к различному восприятию мира. Иногда условия труда замыкают человека в его квартире и семье, в других случаях они сталкивают его с большим коллективом таких же, как и он, тружеников, связанных общими интересами. Горняк Маё в «Жерминале» и банкир Саккар в «Деньгах» работают вместе с людьми, но отношения между ними и людьми прямо противоположны. Интересы Маё связывают его с другими рабочими, интересы Саккара противопоставляют его другим биржевикам.

Крестьяне на своем клочке земли должны копить, округлять участок, добывать хлеб дешевле и продавать его дороже. Инстинкты собственника властвуют над ними безраздельно и доводят до умопомрачения. Приблизительно то же самое происходит с хозяевами рынка. Это «личная выгода» в самом чистом ее виде. Горняки ощущают свой интерес иначе. Совместный труд в шахтах, одинаковые условия жизни, начиная от общего рынка и общих магазинов и кончая одинаковой заработной платой, заставляют их, наконец, понять возможные формы борьбы с предпринимателями, коллективные так же, как формы труда.

Если крестьянин и мелкий торговец заключен, как устрица в раковину, в свой маленький эгоизм и не может из него выйти, чтобы не потерять возможность жить, то рабочий огромного предприятия должен ощутить себя как коллективное существо, чтобы не умереть с голоду и сохранить право на жизнь.

Золя увидел разницу между бедняком деревни или бедствующим торговцем, с одной стороны, и рабочим — с другой. В этом ему помогла большая социалистическая литература, которой он интересовался постоянно, так же, как всеми проблемами общественной жизни.

Он понял, что никакие организованные действия невозможны среди крестьянства, которые либо будут умирать по одиночке, либо пойдут на ближайший завод. Он понял также, что организованные политические акции почти неизбежны среди рабочих. Терпя экономические катастрофы, крестьянин будет держаться за свое хозяйство и тем усугублять общественную язву. Рабочий естественно и закономерно будет взрывать эксплуатирующий его общественный строй. Эти взгляды получили свое выражение в «Земле» и в «Жерминале».

Золя считал, что путем забастовок и восстаний рабочие не добьются удовлетворения самых элементарных своих нужд, что только пропаганда социалистических идей и разумное рабочее законодательство приведут к некоей общественной справедливости. С этим убеждением он не расставался до конца жизни.

В «Чреве Парижа», в «Деньгах», в «Жерминале» Золя показал формирование социалистического сознания, идущего мыслью к бесклассовому обществу. В «Чреве Парижа» борьба между толстыми и тощими убеждает Лорана в том, что когда-нибудь эта борьба прекратится. Эта мысль приходит ему в голову потому, что он вышел из революции. В «Деньгах» зрелище биржевого разбоя внушает ту же мысль «мечтателю» и «теоретику» Сигизмунду Бушу. В «Жерминале» Этьен Лантье уходит с завода, чтобы мирным путем, при помощи убеждения торопить пришествие нового общества. В «Дамском счастье» разорение десятков мелких торговцев и организация огромного предприятия позволяет Денизе Бодю создать нечто вроде кооператива, который, как и кооператив в «Черном городе» или в «Грехе господина Антуана» Жорж Санд, откроет новую страницу в истории человечества.

По мнению Золя, эта новая страница потребует многих жертв, хотя откроет ее не насилие, а согласие.

Как видим, функции сред и характер их воздействия чрезвычайно разнообразны. От быта и обстановки среда возвышается в более общую и идеологическую область. Она срастается с человеком, но в то же время толкает ёго на размышления, определяет характеры, но вместе с тем и идеологию, вызывает сопротивление не только индивидуальное, но и классовое, и ее изучение превращается в глубокое и воинствующее изучение общества.

Часто изображение среды у Золя утрачивает свою спокойную описательную точность, среда оживает, живет своей • собственной чудесной и многозначительной жизнью. Цветы и растения в Параду живут и мыслят, совершают свой жизненный процесс почти как сознательные существа. Оживает паровоз в «Человеке-звере», колбасы в лавке Лизы Кеню, снедь и самый рынок в «Чреве Парижа» кажутся живыми существами с их особой глухой, чудовищной жизнью. «Великий универсум», в котором бродячая собака и придорожный камень дополняют ч объясняют нас, раскинулся в романах Золя во всю свою широту. Камни и деревья становятся средой, если они оказывают на героев свое действие. Тогда они оживают, становятся антропоморфными, между вещами и людьми протягиваются нити симпатии. Паровоз, не оживленный воображением машиниста и кочегара, не стал бы средой, цветы и деревья, которые ничего не говорят человеку, не окажут на него влияния, и только глухие, почти подсознательные ассоциации определяют действенность колбас в «Чреве Парижа» и знаменитого жареного гуся в «Западне».   

Эти предметы идут сквозь весь роман, уже оторвавшись от восприятия окружающих. Оказывая свое действие на героев, принимая от них свой смысл, они становятся символом. Паровоз Лизон воплощает безумие всей Франции и влечет ее к катастрофе. Вход в шахту оказывается жерлом ненасытного чудовища, двери из палисандрового дерева, хранящие за собою «целые бездны порядочности», внушают благоговейный трепет прохожим и символизируют гниение всей социальной группы. Здание биржи в «Деньгах», здание рынка в «Чреве Парижа», черная земля, предмет всеобщих вожделений, в «Земле», кабак в «Западне» играют такую же символическую роль. Романы все больше наполняются символами, символическими образами, повторяющимися, как рефрены, десятки раз. В «Четвероевангелии» рефрены заполняют целые страницы, настойчиво вбивая в сознание-читателя одну и ту же идею.

Просмотров: 88 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика