Литература
Среда, 24.05.2017, 05:24
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1114
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА VIII ГОНКУРЫ, 3-4 части.
17:49
ГЛАВА VIII ГОНКУРЫ, 3-4 части.

3

Противопоставляя свою чувствительность и нервозность рационализму и здоровью всех других, Гонкуры имели в виду тонкость ощущений, быстрый и адекватный отклик на воздействия окружающего мира, т. е. превосходство своего познания действительности по сравнению с теми, кто познает ее мыслью, с помощью отвлеченных идей. В большинстве случаев это идеи «готовые» — предрассудки, остающиеся в силе, несмотря на изменчивость мира, и исключающие возможность нового познания. Человек получает готовые идеи от школы, от газет, журналов, среды. Он заранее знает, что такое добро и зло, воровство, лень, проституция. Для него эти понятия заранее взвешены и оценены, и он спокойно применяет их ко всем случаям, встречающимся ему в действительности. Жермини Ласерте, подстерегающая мужчин на перекрестках, с точки зрения готовых понятий не представила бы никаких затруднений и получила бы точную и, конечно, неверную квалификацию. Девка Элиза была бы только девкой и убийцей, а Клод Ге или Жан Вальжан Виктора Гюго, встреться они с такими готовыми понятиями, навсегда остались бы ворами и каторжниками.

Только ощущение, непосредственное чувство, нравственное волнение может обнаружить истину, скрытую под покровом готовых понятий. Поэтому острота ощущений, чувствительность нервов кажутся Гонкурам необходимым свойством каждого, кто хочет писать и мыслить, и каждого гражданина вообще.

«Мы первые были писателями нервов», — записывают они в Дневнике в 1868 году, в день, когда была закончена «Мадам Жервезе»: Шарль Демайи обладал «острым, почти болезненным восприятием каждого предмета и жизни вообще». Это сделало его талантливым и несчастным и, наконец, привело к безумию. Сами Гонкуры были талантливы, чувствительны и несчастны, слегка гордились этим и жаловались на неврастению, граничащую с ненормальностью. Их книги, как сообщают они своему будущему читателю в 1869 году, «написаны нашими нервами и нашим страданием».

Здоровье несовместимо с талантом. Болезнь печени, сердца, легких обостряет чувствительность и, следовательно, художественное постижение мира. Свой талант Гонкуры определяют как сочетание болезни сердца с болезнью печени, Художник должен жить ощущением, и тот, кто хочет обосновать искусство теорией и рационализировать творчество, к нему неспособен. Таков Шас- саньоль из «Манетт Саломон», один из художников-тео- ретиков, которыми богата была современная литература, —как Пеллерен из «Воспитания чувств» Флобера и Лабан из «Тощего кота» Анатоля Франса.

Следовательно, сенситивное познание — не что иное, как познание художественное, более глубокое и полное, чем научное или понятийное. Своим особым путем Гонкуры пришли к выводу, который с других позиций формулировали Жорж Санд, Шанфлери и Флобер.

Критикуя выставку 1885 года, они определяли живопись как пламенное воспроизведение того, что только и может быть воспроизведено кистью: солнца и тела. Природа всегда отказывала в этом художникам-спиритуалистам, так как они всегда смотрели на нее сквозь свои идеи-штампы. Но это не значит, что живопись, изображающая солнце и тело, лишена чувства и идеи. Напротив, только такая живопись может вызвать волнение и мысль, потому что только через ощущение можно проникнуть в глубины человеческой души.

В борьбе со «спиритуалистами» и «предателями» Гонкуры утверждают, что живопись — искусство материалистическое, когда оно пользуется колоритом, а рисунок по самой природе своей идеалистичен, так как природа воспринимается в колорите, между тем как рисунок извлекает из природы то, чего в ней нет, и конструирует некую холодную и ложную абстракцию.

Как же при таких взглядах определить прекрасное?

«Прекрасное — то, что кажется отвратительным невоспитанному глазу», —пишут они в 1858 году. «Невоспитанный глаз» — это глаз, не научившийся ощущать, и только. Но невозможность определить прекрасное как форму и догму обнаруживается и здесь достаточно ясно. Через несколько лет прекрасное оказывается прямым отрицанием формы: «Мучение мыслящего человека заключается в том, чтобы стремиться к прекрасному, не имея отчетливого и твердого представления о нем» (1862).

Гонкуры отчетливо чувствовали множественность прекрасного, которое может возникнуть и исчезнуть вместе с движением действительности, при неожиданных ассоциациях, в фантастическом сочетании вещей и ощущений. Художник Кориолис, герой «Манетт Саломон», пытался «уловить на лету красоту мгновения, эпохи, человечества, красоту парижанки, которую невозможно определить».

Он хотел «найти линию, точно выражающую жизнь, характеризующую индивидуальность, особенность — живую, человеческую, интимную линию», которой нет ни у Микеланджело, ни у Рафаэля.

Значит, красота — в единичном, неповторимом, небывалом. Это всегда нечто, возникающее и творимое заново. Вот почему они не любят школ: «Как только создается школа чего-нибудь, это что-нибудь перестает существовать», —пишут они в книге «Идеи и ощущения». Вот почему и талант, по словам Гонкуров, это «способность создавать новое..., то новое, что каждый человек носит в себе» («Манетт Саломон»),

Поскольку смысл искусства — правда, то определить его можно только как познание. С такой точки зрения смешными кажутся рецепты стиля, которые, споря и препираясь, пытаются найти Флобер и Фейдо: одежда идеи для них интереснее самой идеи, пишут Гонкуры в 1857 году, искажая мысль Флобера.

Они не принимают теорию искусства как выражения, соблазнявшую их, когда они писали свой первый роман. «Писателю нужна большая сила духа, чтобы поднять свою мысль над текущей жизнью и заставить ее работать свободной от всяких уз, окрыленной. Он должен отвлечься от огорчений, неприятностей, суеты, тягот существования, чтобы подняться к умственной ясности, необходимой для творчества... И, поверьте, этого нельзя достичь механическим усилием и простым прилежанием, как в арифметике». Так писали они в 1862 году, переходя от истории к собственно художественному труду. Так же как Флобер, они боялись впустить в свое произведение личное начало, потому что личные переживания могут стать предметом искусства, только если они будут познаны, объективированы, отчуждены.

Прямым антиподом такого искусства является греческое. В течение столетий теоретики классицизма искали в греческой литературе и пластике правил прекрасного. Считалось, что эти правила непременно должны существовать, и не только потому, что о них говорили Аристотель и Гораций. Красота — совершенство, идеал и закон, а закон может быть постигнут разумом. Искусство, согласное с незыблемыми законами разума, строго регламентированное, подчиненное правилам и ориентирующееся на некую вечную древность, — это как раз то, что Гонкурам казалось профанацией искусства или, вернее, его уничтожением.

Греческая красота — красота формы, не связанная с эстетическим переживанием. Красота современного лица — нечто прямо (противоположное: это «выражение волнующей его страсти». Греческая цивилизация казалась Гонкурам цивилизацией атлетов и гимнастов, культурой здоровых людей. Еще Кант говорил, что греческие статуи имеют глупый вид, и Стендаль, раздражавшийся при одном имени Канта, придерживался того же взгляда. Мадонны Рафаэля, пишут Гонкуры в 1858 году, очевидно, имея в виду римских мадонн, писанных с Форнарины, походят на античных богинь, на Юнону. Это «совершенство вульгарной красоты», в них есть нечто мещанское, и потому они прямо противоположны мадоннам Леонардо, искавшего красоту в «изысканности типа и необычности выражения». Мадам Сабатье, знаменитая «президентша», восхищавшая Бодлера, обладает чисто античной, телесной красотой, а манеры ее низменны и вульгарны. Ее можно было бы назвать, по выражению Гонкуров, «маркитанткой фавнов». Осмотрев древности Рима и восхитившись знаменитым «Торсом», Гонкуры и в нем нашли то, что показалось им плоскостным «реализмом», заземленным воспроизведением физической «равды без мечты, фантазии, тайны, «без крупицы опиума», которая в их глазах создает подлинную и загадочную ценность искусства.

«Ваш Гомер изображает только страдания тела», — спорил Эдмон с «грекоманом» Сен-Виктором в 1863 году. Гораздо труднее изобразить нравственные страдания, а потому «Адольф» Бенжамена Констана интереснее «Илиады». Шекспир тоже недостаточно современен. Когда-то подлинно современным произведением Гонкуры считали «Гамлета», но в 1885 году Э. Гонкур от него отрекся: «Отбросив мое литературное воспитание, я считаю, что Бальзак более гениален, чем Шекспир, и заявляю, что его барон Гюло больше действует на мое воображение, чем скандинав Гамлет. Многие, может быть, думают так же, но никто не смеет признаться в этом даже самому себе». Великими гениями XIX века нужно считать только Бальзака и Гаварни, утверждали братья в книге о Гаварни (1868)). Еще раньше, в 1863 году, Эдмон признался, что предпочитает мадам Марнефф, героиню «Кузины Бетты» Бальзака, Андромахе — и расиновой, и античной.

Бальзак противопоставляется и Мольеру, которого Гонкуры не любили за его рационализм, «здравый смысл» и «простонародность». Очевидно, они были согласны с Готье, называвшего Мольера мещанином, «Жозефом Прюдомом, сочиняющим пьесы».

Но все же Бальзак для них был слишком «здоров», он не любил истерии. Заканчивая «Жермини Ласерте», Жюль увидел во сне Бальзака и рассказал ему о своем романе, но когда речь зашла об истерии Жермини, Бальзак возмутился. Очевидно, полного согласия быть не могло, и братья это отлично понимали.

4

Античные художники не страдали нервным расстройством, потому что изображали здоровых людей, живших ограниченной жизнью тела и не знавших ни мечты, ни меланхолии, ни экстазов. Современный художник —во власти неврозов, потому что такова изображаемая им натура. Собеседники «Шарля Демайи» пережевывают то, о чем говорили в 30-х годах и, в частности, Бальзак: о черных костюмах XIX века и цветных XVIII с его «сладостью жизни», закончившейся великой революцией. Еще. в 1876 году Гонкур счел нужным отметить в своем дневнике, что Пьер Гаварни искал «характер, стиль черного костюма, словом, героизм современной жизни».

Писатель, ищущий страдания, — излюбленный тип Гонкуров, заключающий в себе нечто программное. В 1877 году Эдмон называет себя и брата «Иоаннами- крестителями современного невроза», в 1880 он с интересом наблюдает тоску и отчаяние Золя, слава которого гремит по всему свету, и записывает слова «физиолога- психолога» Шарко о Гамбетте: «Конечно, это человек одаренный, но ему недостает... меланхолии». В 1888 году писатель Рони огорчался тем, что совершенно здоров, так как здоровый человек не может быть талантлив. В действительности он был болен многими нервными болезнями, и Эдмон этим объясняет его литературный талант. В 1896 году Роденбах называл Гонкуров «братьями в нашей общей матери Нервозности, мадонне нашего века». Что хороший вкус свойствен только разлагающимся цивилизациям, «народам меланхолическим и анемичным», Гонкуры записали в дневнике еще в 1858 году. В этом отношении они были ультрасовременны.

Давно уже во Франции существовала связанная с прогрессивными тенденциями века «психология потребностей», соединявшая науку о природе с наукой об обществе. Убеждение в том, что нельзя изучать человека вне среды и общество вне естественных потребностей его членов, стало основой этой науки и методом ее исследований.

Невозможность удовлетворить в данных условиях естественные потребности организма вызывала, согласно этой теории, вместе с неврозом, восстание чувств и мысли против данных форм жизни и нравственности, против быта и общества. Таким образом, психология переходила в психиатрию, с одной стороны, и в социологию — с другой.

Гонкуры с радостью приняли это учение, потому что оно хорошо объясняло их собственное состояние духа. Ни один из их романов не обходится без нервных заболеваний, и Эдмон, почти кощунствуя, назвал Федру Расина «великой легендарной истеричкой». «Голубой цветок» вырастает из мерзости реального, как протест против него в виде мечты, бездеятельной, безнадежной и неизменно обрушивающейся в катастрофу. «Из грязи можно извлечь возвышенное», — записал Жюль Гонкур во время работы над «Мадам Жервезе».

Эта мысль жила во французской литературе всех направлений, начиная от Гюго и Теофиля Готье и кончая Флобером и Золя. Любовь проститутки к убийцам, писал Гюго, это «потребность идеала».

Грязь, из которой вырастают голубые цветы, должна быть изучена глубоко и подробно. Глубоко — потому что иначе причина современной болезни, т. е. состояние общества, останется не вскрытой; подробно — потому что без точных контактов между средой и личностью не будет понятен путь от причины к следствию. Поиски причин и объясняющих действие деталей составляют, по мнению Гонкуров, специфический метод нового искусства: это «литература, поднимающаяся от события к тому, что движет этим событием, от предметов к душе, от поступка к человеку, от Гомера к Бальзаку».

Но цветы и грязь, из которой они возникают, не составляют того действенного противоречия,-'которого искали романтики 20-х годов. Гонкуры хотели скорее отождествить, чем противопоставить то и другое. Здесь нет ни движения, ни развития, нет созидающей силы диалектики, которая есть у Бальзака. Метания героев — только форма вечной неподвижности. Тоска по неведомому не спасает от мерзости обыденного, она возвращается в то же лоно пошлости, уйти из которого не дано никому.

Жермини Ласерте в своей жажде нежности, любви и жертв скатывается до низкого разврата, и любовь превращается в истерическую ненависть. Мадам Жервезе теряет разум, охладевает к своему ребенку и в мистическом восторге приходит к почти животному эгоизму. Элиза убивает того, от кого ждала высокой любви, из отвращения к своему ремеслу и без признака раскаяния. Шарль Демайи сходит с ума, художники теряют талант, писатели превращаются в разбойников прессы, гениальная актриса Фостен, пожертвовав своим искусством ради любви, не выносит тяжести жертвы, охладевает к любовнику и копирует его «сардоническую агонию», придуманную автором специально для данного случая. Юная Шери, полная всех очарований, теряет в светских удовольствиях невинность души и умирает от невозможности выйти замуж. Потому что дух и материя - одно и то же, идея — это только движение нервных тканей, а личность, бьющаяся как в клетке в окружающей ее среде, составляет с ней безнадежное тождество. Мадам Бовари, Жермини Ласерте и девка Элиза во власти тех же сил и того же закона, и в этом отношении они прямо противопоставлены героям Жорж Санд, Бальзака и Виктора Гюго.

Гонкуры часто пытались формулировать эту разрушительную меланхолию, сопровождавшуюся иронией, мрачную насмешку, подобную самоубийству, но не приводящую к смерти, истину, которая напоминает разоблачение и исключает непосредственную, наивную и действенную симпатию. В 1855 году, когда еще не были изжиты воспоминания о первой «неистовой» книге, Гонкуры размышляли о «современной французской меланхолии, не самоубийственной, не богохульствующей, не отчаявшейся, но юмористической: грусти с некоторой долей приятности, с иронической усмешкой». Через несколько лет ироническая усмешка получит более широкий смысл: так же как у Флобера, она станет средством познания. Гонкуры жаждут издевательской истины, показывающей деградацию человечества. Они пишут об этом в Дневнике 1866 года.

Всегда оптимистический Мишле объяснял овладевшую обществом меланхолию сложностью современной мысли, оказавшейся на перекрестке многих путей, испуганной бесчисленными открывшимися перед нею горизонтами. Гонкуров это объяснение не удовлетворяет. Меланхолия превратилась в отчаяние, и причина ее не в том, что приходится размышлять о непостижимых горизонтах и искать истину. Истина найдена, она-то и поражает их изощренные чувства. Осознав свою тоску и перебрав все, что есть в душе, они хотят найти опасение от своего горького благополучия в мерзостях лондонской проституции. Таков финал «голубого цветка», возникшего из грязи и в грязь возвращающегося.

Те, кто болен этой болезнью, неврозом или тонкостью чувств, кто обладает способностью к безграничному самопожертвованию и безнадежной любви, — это «аристократы духа», ничуть не связанные с аристократией крови или воспитания. Аристократом духа может быть кто угодно. Актриса Фостен, вышедшая из народа и оставшаяся плебейкой, была «избранной натурой» и обладала «высшим изяществом души и тела», которое трудно найти в аристократических кругах. Об аристократии тела, не сопровождающейся аристократией духа, говорится и в «Манетт Саломон».

Все любимые герои Гонкуров обладают этим качеством души. В ранних произведениях они ищут таких аристократов в низших слоях общества. Сестра Филомена, Франсуаза из «Шарля Демайи», Жермини Ласерте, самые замечательные создания обоих братьев, заключают в себе крупицу благородства и безумия. Эдмон продол-» жает эти поиски после смерти брата, о чем свидетельствуют девка Элиза, братья Земганно и Фостен.

«Сестра Филомена» в этом отношении является открытием нового мира и результатом долгой работы мысли. В дочери кухарки они нашли драгоценный аристократизм духа, который при их страсти к терминам психиатрии они могли бы назвать неврозам. Этот образ можно рассматривать как синтез долгого развития французской философской, эстетической и общественной мысли, проявившейся у таких различных писателей, как Стендаль с его мадам де Реналь, как Флобер с Эммой Бовари и героиней «Простого сердца», как Жорж Санд с ее крестьянками, соединяющими самоотверженную любовь с непорочной чистотой души.

Просмотров: 94 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика