Литература
Среда, 24.05.2017, 05:22
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная РегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1114
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2016 » Июль » 29 » ГЛАВА VIII ГОНКУРЫ, часть 1-2.
17:47
ГЛАВА VIII ГОНКУРЫ, часть 1-2.

ГЛАВА VIII

ГОНКУРЫ

1

Братья Гонкуры, Эдмон (1822—1896) и Жюль (1830— 1870), не входили ни в какие литературные группировки. Они хотели оставаться «свободными», «единственными» и «неповторимыми», хотя при всей своей неповторимости они так же, как все другие, жили в противоречивом единстве своей эпохи. Это была черта времени. Каждый писатель хотел сохранить свое собственное лицо и отделиться от других, даже если эти другие были его единомышленниками. И все они были огорчены, но вместе и утешены иллюзией своего плачевного и «героического» одиночества.

С некоторой завистью и с сознанием своего превосходства Гонкуры говорили о времени романтизма, когда художники шли под одним знаменем, жили общими победами и страстями, часто под одной крышей, «в вооруженном и отважном единстве» («Шарль Демайи», 1860), и братья удивлялись тому, что не могут выйти из своего одиночества и что у них нет последователей и прозелитов.

Первый их роман под названием «В 18... году» появился в декабре 1851 года, в день государственного переворота Луи Бонапарта. Переворот они восприняли как очередную насмешку судьбы, потому что он помешал распродаже их романа.

Произведение это принципиально равнодушно к политике и полно «неистовства», традиции которого были живы и во время Второй империи. Все современные «иллюзии» и «утопии» проходят сквозь сознание героя, в спорах собеседников, и все отбрасываются как ложь и ветошь старого мира. Совершенствование человечества? Общество остается таким же, как во времена первого человека. Люди по природе своей жестоки — взгляните на ребенка, и вы убедитесь в этом. Несчастье — всеобщий закон, и «может быть, умирающий от голода не менее счастлив, чем министр-миллионер».

Герой романа любил двух женщин; узнав, что одна — шпионка, а другая — натурщица, герой кончает «самоубийством», — так и называется последняя глава. Но самоубийство — только в отказе от мысли и творчества и в изучении бессмысленных наук.

Причины этого пессимизма — неудачи революций, торжество несправедливости, результат всех катастроф, постигавших Францию в течение полувека. Революция? Через головы глупцов, превратившихся в трупы, ловкачи передают один другому портфели. «Так вот что вы называете революциями?»

Гонкуры переживали Февральскую революцию приблизительно так же, как Флобер: герою «Шарля Демайи» «политические идеи 1848 года возвратили прежнее оживление и молодость. Когда эти идеи были убиты, им еще сильнее овладели скука, апатия, умственная пустота и отсутствие стремлений».

Спасение от такого состояния духа можно найти в искусстве.

Искусство должно изображать современность — она более правдива, потому что больше, чем какая-либо другая эпоха, обнажает бессмыслицу жизни. В этой бессмыслице и заключается истина, а вместе с тем и драма, так как истина по существу своему драматична. Только современность в обнаженности своих язв, в крушении своих иллюзий составляет достойный предмет искусства, такого же изъявленного и отчаявшегося. Гонкуры продолжают борьбу с ложью «идеала», с классицизмом. Благоразумная, уравновешенная и здоровая античность, какой увидел ее Винкельман и объяснил Гегель, приводит их в ярость. Это борьба с оптимизмом, а потому и с морализирующим искусством. «В чем заключается мораль искусства?» — спрашивает один из героев первого романа. «В том, чтобы быть прекрасным, кретин!» — отвечает ему кто-то, облеченный доверием авторов. Так Гонкуры приходят к теории «чистого искусства», которое должно быть таким же безнадежным как жизнь.

Авторы сами указывают на свои связи с «неистовой» школой 30-х годов и в предисловии ко второму изданию романа ссылаются на Жюля Жанена и на Теофиля Готье. Вместе с тем они рассматривают свою первую книгу как «интересный зародыш последовавших за нею романов». Но, восхищаясь современностью, они вдруг на долгие годы вернулись назад, к XVIII веку, которому посвятили два десятка книг.

Гонкуры обратились к истории не для того, чтобы найти в ней законы развития. Историческим законом была для них, так же как для «неистовых» и для Флобера, вечная статика. В пределах неизменного резвится случай, но фантастические узоры, которые он вышивает по заранее данной канве, интересны только реакцией на них человеческого сознания, которая может быть понята лишь в сумме обстоятельств, в пейзаже эпохи.

Пейзаж этот не похож на те, что открывались историкам 20-х годов. Большие исторические события не привлекают Гонкуров, потому что события — это поверхность жизни, ее случайность. Подлинная ее сущность — в тайне ощущения, не очень связанного с судьбами страны. Нравы интересуют их больше событий.

Когда-то, в романах Вальтера Скотта и его школы, нравы создавались структурой общества, его «необходимостями» и в свою очередь объясняли исторический процесс и ритм эпохи. Гонкуры понимают нравы иначе, вне исторических перспектив и моральных оценок. У Гонкуров нравы объясняют не столько эпоху, сколько индивидуальность с ее особым, личным переживанием мира.

В 20-е годы исторические романы рассматривались как дополнение к политической истории и пользовались художественным вымыслом, чтобы лучше понять причины исторического процесса. Гонкуры тоже переносят методы романа в историю, но не прибегают к вымыслу и не пишут исторических романов. Их исторический труд заключается в собирании документов и в их психологической интерпретации.

Историки времен Реставрации изучали безымянную народную массу, а романисты в исторических или вымышленных персонажах воплощали силы, этими массами двигавшие. Гонкуры интересуются только историческими лицами, и только «забытыми и пренебреженными», как выразился Э. Гонкур, вспомнив книгу критика Монселе. «Мы в то время были страстно увлечены „ неизданным мы тщились, и, пожалуй, напрасно, написать историю заново, чрезмерно презирая сведения и книги, всем известные». Их метод кажется им высоко современным, хотя им пользовался, как сами они говорят, еще Тацит: он первый стал писать «историю человека» и тем самым открыл современную эру исторической науки («Любовницы Людовика XV»).

История интимная, человеческая — больше история отдельных людей, чем общества. Это скорее история быта, порождающего особые формы нравственного волнения при встрече со всякими мелочами жизни. Отсюда и страсть к «неизданному», к анекдотам, говорящим о частных делах и интимных интересах, к предметам обихода и украшениям столетней давности. В книгах об обществе Революции и Директории Гонкуры хотят изобразить Францию, нравы, душу, физиономию нации, колорит вещей, жизнь и людей от 1789 до 1800 года. «Колорит вещей» и «аромат эпохи» интереснее, чем смысл процессов, создававших будущее. Какой-нибудь жилет XVIII века, перламутровый веер, старинная гравюра, автограф, нечто невесомое и невнятное больше скажут о людях прошлого, чем всем известное, изжеванное историками событие. Затаив дыхание, Гонкуры слушают этот шепот прошлого, потому что голосом истории трудно назвать приключения любовниц Людовика XV и куртизанок времен Революции.

Современность более спокойна, чем средние века, Возрождение или эпоха Революции, события ее не столь буйны. «Пришел Гамлет. Рождается психология. Анализ проникает в „ пещеру" Бекона Человек прислушивается к тому, что в нем происходит». Потому и история должна стать интимной историей людей, т. е. историей психологических деталей, изученных при помощи автографов, костюмов и вееров. Актрисы и куртизанки XVIII века привлекают Гонкуров больше, чем Вольтер и Руссо, потому что великие просветители жили больше идеями, чем ощущениями, и теснее были связаны с общим развитием века.

Около девяти лет Гонкуры вели, как им казалось, странную жизнь: «между изысканным прошлым и уродливым настоящим». Но это была только видимость. Женщины XVIII века, которых они изучали сквозь Ретифа «Пещера», о которой идет-речь, очевидно, не Бекона, а Платона де ла Бретона и подобных ему писателей, быт Директории, кулисы театров в эпоху, когда куртизанки записывались в актрисы, чтобы беспрепятственно заниматься своим ремеслом, — все это едва ли могло показаться таким уж изысканным. С другой стороны, XVIII век восхищал их своим поражающим сходством с современностью, а в современности они видели то, что, казалось им, было выражено «изящным» XVIII веком. «Этот век создал наше время... Его гений продолжает свою борьбу в современном мире», —писали Гонкуры в предисловии к «Женщине XVIII века».

Гений этого века они не стали бы определять ни как гений революции, о которой они так много писали, ни как идеи Просвещения. Это скорее неудовлетворенность действительностью, противоречие между жаждой прекрасного и средой, между тонкостью переживаний и грубостью окружающего. «В мире искусства встречаются благородные души, души меланхолические, отчаявшиеся», — пишут они в Дневнике 1858 года. В современной меланхолии и заключается изысканность XVIII века.

В «Искусстве XVIII века» главное место занимает Ватто. Даже в самых как будто «веселых» его произведениях есть нечто, отдающее грустью, — в этом сочетании и заключалась его прелесть: «Это Кифера Ватто. Это любовь, но любовь поэтическая, мечтающая и размышляющая, современная любовь с ее стремлениями и венчающей ее меланхолией».

Понятие современности принимает особые формы, оно уже не обозначает времени и не определяет какую-нибудь эпоху. Современным оказывается не только Ватто, но и Дидро: «Племянник Рамо» — самая современная книга; кажется, что она создана мозгом и пером сегодняшнего дня, писал Эдмон в 1895 году, повторяя то, что записывал Жюль в 1858. Современным может быть автор любой эпохи, если он во всем сомневается, надо всем смеется и проявляет более или менее отчетливые признаки меланхолии. Диалоги Лукиана, софиста эллинистической эпохи, поражают их «изумительной современностью» так же, как японские художники, затмившие в глазах старшего брата французских мастеров XVIII века. Таким образом, история оказывается историей вечного современника, а «среды», в которых в разные времена плещется этот бессмертный меланхолик, — скорее обстановкой и условиями быта, нежели эпохами в полном смысле этого слова.

По той же причине, при всей документальности своих исследований, Гонкуры мыслили историю как роман — на основе документально точного сюжета они создавали особую психологию и систему причин, определявших сюжет. Историческая работа дала Гонкурам возможность создать свою теорию романа.

«История — это роман, который происходил; роман — это история, которая могла бы произойти». Разница между наукой и искусством стирается — на пользу науке и искусству, думают Гонкуры. «Теперь роман создается при помощи документов, рассказанных или списанных с натуры, как история создается при помощи письменных документов». Этот новый тип «научного» романа был, по мнению Гонкуров, создан Бальзаком.

Бальзак утверждал, что он историк, а не романист, и что основная его задача — писать правду, а не создавать искусство. Это не пустое фанфаронство или смешные претензии, по особая позиция по отношению к материалу и продуманная эстетическая теория. Он также говорил о документах, которые собирал для своих «исследований», причем имел в виду материал современный, почерпнутый из личных наблюдений. То же говорили «реалисты», в частности Шанфлери, затем Флобер и, несколько позже, прошедший ту же школу Золя.

Словно повторяя Бальзака, в 1861 году Гонкуры обещают создать «самые исторические романы нашего времени, романы, которые заключат в себе наибольшее количество фактов и реальной правды для нравственной истории этого века». Это с точки зрения истории. А с точки зрения искусства «идеальным является такой роман, который при помощи искусства создает самое сильное впечатление правды о человеке, какова бы она ни была».

2

Основой своего мировоззрения и творчества Гонкуры приняли то, что называлось пантеизмом и натурализмом, выбирая варианты этого учения в связи с собственным пониманием жизни и искусства. Они убеждены в том, что познание осуществляется при помощи ощущения и что без ощущения психическая жизнь невозможна. Они не верят в бога и в провидение, потому что слишком уж много на свете жестокостей и мошенничеств, они безразличны к загробной жизни и потому близки к материализму. «Но когда я подумаю, — записывает Жюль в 1858 году, — что мои идеи это только столкновение ощущений, и все, что есть во мне сверхъестественного и духовного, — только ощущения, которые высекают огонь, я тотчас же становлюсь спиритуалистом». Это очевидный протест против вульгарно-материалистического решения проблемы и вместе с тем преодоление сенсуализма средствами пантеизма. В этом отношении Гонкуры ближе к убежденному пантеисту Флоберу, чем к Золя, явно склонявшемуся к материализму.

Но также как Золя и Флобер, они связывают жизнь души с жизнью тела. В 1865 году они с нежностью говорят о Клоде Бернаре, «великом и обольстительном ученом», и то же впечатление от этого «апостола науки» записывает старший брат в 1874 году.

Поглощенные кропотливым изучением действительности, видя в этом единственное спасение от религии, от социальных утопий, от мистического восторга перед монархией, Гонкуры боялись широких обобщений. Так же как Флобер, они не хотели делать выводы из фактов, которые наблюдают и описывают. Они предпочитали позицию скептика-эксперимеитатора, который ставит опыт и следит за его результатами, по не восходит к причине причин. Им кажется неправильным и неприятным желание Тэна объяснить всю историю искусства теорией расы, среды и момента. Ведь кроме этих трех понятий есть еще что-то, и, так же как Флобер, они пытались спасти от покушений Тэна драгоценное для них понятие личности. Но борьба с теорией среды у Тэна была для них борьбой не с натурализмом, а с историей, с идеей исторической изменяемости: человек, и тем более художник, со своими особыми качествами восприятия, тонкостью ощущений и неврозами во все времена один и тот же.

Сенсуалистический характер пантеизма Гонкуров сказался и на их отношении к природе. В начале творчества, когда они увлекались XVIII веком, чувства природы для них не существовало. Демайи был «почти нечувствителен к природе, его больше трогала картина, чем пейзаж, больше человек, чем бог». На загородной прогулке с Полем де Сен-Виктором Гонкуры почувствовали, что природа враждебна человеку. Небо, деревья, река не вызывают у них ничего, кроме мысли о смерти. Никогда они не испытывали никакого «растворения в космосе», столь характерного для пантеизма первой половины века.

Но уже в 1867 году, в «Манетт Саломон», с удивительным искусством перевоплощения они изобразили художника-пантеиста Крессана, крестьянина по происхождению, который из какой-нибудь грязной реки и жалкого ручейка «умел извлечь выражение, чувство, почти страдание». Бродячая жизнь пейзажиста, изучающего природу, вызвала у Крессана «опьянение бессознательного пантеизма». Великолепные страницы, посвященные этому художнику, все же отсвечивают иронией, симпатизирующей и благодушной, свидетельствующей о тайном чувстве превосходства тех, для кого удовольствие и интерес вызывает только «физиономия женщины и речь мужчины».

Вот почему и отвлеченный, философский, гегельянский пантеизм современных ученых, который растворяет бога в одухотворенной природе и превращает его в безличную материю, Гонкурам непонятен. Слушая рассуждения Тэна, Ренана, Вертело, они думали о том, что только северяне и германцы могут мыслить такого отвлеченного бога. Для них, латинян, он существует только как личность, традиционный бог с бородой. Но и этот весьма католический бородатый бог был для них только образом, так как они были совершенно нерелигиозны.

Они не хотят отрываться от действительности, от опыта и ощущения, от единственно данного. Они напуганы рационалистическими теориями и утопиями века и, как многие другие пантеисты, видят в рационализме общественную опасность. Сенсуалистический уклон их пантеизма и здесь проявляет себя с полной отчетливостью.

Вольтер и Руссо, два величайших представителя Просвещения, раздражают Гонкуров. С их точки зрения и Вольтер, и Руссо, несмотря на их чувствительность и деизм, были рационалистами и, следовательно, строили свои теории на голом месте, не считаясь с данным, не ощущая своей эпохи, ломая все, чем жило современное им общество, чтобы средствами одной логики и разума конструировать нечто невиданное. Это и было, по мнению Гонкуров, «безумие», которое заключается в утрате контакта с действительностью, в отрыве разума от ощущения. Пример этому можно видеть в Шарле Демайи. Другая форма безумия — мадам Жервезе, подпавшая под влияние ощущений и утратившая способность анализировать их разумом.

Рационализм — не только односторонность познавательных способностей и, следовательно, узость информации, но и насилие над ощущением, древнейшим, самым верным средством познания. Медленные темпы животной и растительной жизни должны быть сохранены и в жизни общества, и поспешные решения трудных проблем, по мнению Гонкуров, вызывают революции, к которым они, особенно к концу жизни, относились с недоверием.

Они и вообще не любят рационально живущих людей, практиков, утилитаристов, чуждых бескорыстных восторгов и сочувствий, не любят женщин XVIII века, потому что у них не было «первого движения», по пословице всегда благородного, не было веры в доброе, незаинтересованное чувство — все они, за исключением двух или' трех, пропитаны позитивизмом и скептицизмом. Не потому ли и жизнь стала так скучна и бесплодна, что рассудок восторжествовал над ощущением? «В событиях этого мира, — говорится в Дневнике 1860 года, — нет ничего из ряда вон выходящего. События благоразумны».

В XVIII веке сенсуализм развивался бок о бок с рационализмом. Обращение к ощущению, естественному, подсказанному природой средству познания, было обращением к естественному разуму, так как природа была разумна. Рационализм был утверждением природного разума и отрицанием навязанных обществом заблуждений.

В XIX веке все изменилось. Для ученых естествоиспытателей рационализм казался насилием над природой, над действительностью, которую нельзя постичь геометрическим методом. Ощущение казалось не только коррективом для рационалистических построений, но иногда и антагонистом разума. Для естественных наук единственно возможным средством изучения действительности были наблюдение и эксперимент. Гонкуры готовы были, вслед за Флобером и многими другими, назвать бахвальством или болтовней все, что казалось несоответствующим действительности и недоказанным опытом: недооценка военной мощи Германии, бессмысленное прославление императора, взрывы патриотизма, не подкрепленные делом, но также и жажда коренных социальных изменений, мечта о счастливом будущем страны и всего человечества в тот момент, когда все во Франции, начиная от политического строя и кончая состоянием нравов, казалось безнадежно прогнившим и никуда негодным. «Старое общество погибнет от болтовни», — говорили Гонкуры в 1868 году вместе с теми, кто находился в оппозиции к правительству и обществу Второй империи.

Сомнение становится для них необходимостью. «Скептицизм XVIII века был условием его здоровья; мы же скептичны мучительно и горестно», — писали они в 1866 году. В этом нет ничего удивительного. В XVIII веке скептицизм был средством борьбы с отживающим старым режимом, а скептики были представителями нового класса, уверенные в том, что разум, отвергнувший предрассудки, обеспечит счастье огромной массы людей. Скептицизм Гонкуров отвергал какую бы то ни было возможность дальнейшего развития. Гонкуры не хотели задумываться над социальными проблемами, так как были убеждены, что никакого разумного или хотя бы благополучного выхода не найти. Они ненавидели всякую государственную и общественную деятельность и презирали политических деятелей и правительство, так как видели в министрах и префектах честолюбцев и стяжателей. Кроме того, они считали общественную деятельность «неискренней», потому что она была подчинена не требованиям действительности и нравственности, а привычным шаблонам мысли, оторваться от которых «дельцы» не хотели и не могли. Из всех бесполезных министерств единственное, какое следовало бы организовать, это «министерство общественного страдания», писал Жюль в 1863 году. Об этом министерстве Эдмон вспомнил через много лет после падения Империи.

Просмотров: 86 | Добавил: elSergeevn2011 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Июль 2016  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика