Литература
Понедельник, 26.06.2017, 03:17
Приветствую Вас Гость | RSS
 
Главная БлогРегистрацияВход
Меню сайта
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 1117
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » 2012 » Ноябрь » 21 » «Василий Теркин»
20:54
«Василий Теркин»
«Василий Теркин». После окончания в 1939 г. Московского института философии, литературы и истории (ИФЛИ) Твардовский был призван в армию и как военный корреспондент участвовал в походе в Западную Белоруссию, а затем в войне с Финляндией. Трудности, испытанные Красной Армией в зимнюю кампанию 1939/40 г., и понесенные тяжелые потери во многом подготовили поэта к трагедиям Великой Отечественной войны.
Помимо работы над стихами и очерками, написанными им в ту пору, он участвовал в создании фельетонного персонажа, появившегося на страницах газеты Ленинградского военного округа «На страже Родины», —веселого бывалого солдата Васи Теркина.
В напряженнейший период войны с фашизмом он вновь вернулся к этому герою и осенью 1942 г. во фронтовой печати опубликовал первые главы своей «Книги про бойца» — «Василий Теркин». Восторженный прием, который Теркин встретил у читателей, поток солдатских писем, сложенных треугольничком листков, укрепили автора в намерении продолжить свой труд, полностью завершенный только после Победы, в мае 1945 г.
«Книга про бойца» была в первую очередь и книгой для бойца. «Первое, что я принял за принцип композиции и стиля, — писал Твардовский в послевоенной статье «Ответ читателям „Василия Теркина"», — это стремление к известной законченности каждой отдельной части, главы, а внутри главы — каждого периода, строфы и строчки. Я должен был иметь в виду читателя, который хотя бы и незнаком был с предыдущими главами, нашел бы в данной, напечатаннои сегодня в газете главе нечто целое, округленное... этот читатель мог и не дождаться моей следующей главы: он был там, где и герой, — на войне».
Об этом же, в сущности, было сказано и в самой книге:
Ветер злой навстречу пышет, Жизнь, как веточку, колышет. Каждый день и час грозя. Кто доскажет, кто дослышит — Угадать вперед нельзя. И до той глухой разлуки, Что бывает на войне, Рассказать еще о друге Кое-что успеть бы мне.
Как и в «Стране Муравии», в «Василии Теркине* живо ощутимы фольклорные корни. Главы книги близки солдатским байкам, забавным, непритязательным историям, которые, однако, порой оборачиваются мудрыми, поучительными притчами.
«Огромность грозных и печальных событий войны» (говоря словами из «Ответа читателям...») повела к знаменательному преображению персонажа газетных фельетонов 1939—1940 гг. Прежний Вася Теркин был упрощенной, лубочной фигурой: «богатырь, сажень в плечах... врагов на штык берет, как снопы на вилы». Возможно, сказалось тут и широко распространенное тогда ошибочное представление о легкости предстоящей кампании, шапкозакидательские настроения.
Новый же Теркин — поистине рядовой боец: «Просто парень сам собой он обыкновенный... Не высок, не то чтоб мал». И хотя он не раз становится героем уже не в литературном, а в самом обычном смысле, но ничего невероятного, неправдоподобного не совершает. Напротив, Твардовский с уничтожающим сарказмом высмеивает облегченное, приукрашенное представление о войне:
Заключить теперь нельзя ли, Что, мол, горе не беда, Что ребята встали, взяли Деревушку без труда?
Что с удачей постоянной Теркин подвиг совершил: Русской ложкой деревянной Восемь фрицев уложил? Нет, товарищ, скажем прямо: Был он долог до тоски, Летний бой за этот самый Населенный пункт Борки.
Уже во вступлении к книге автор прямо высказал свое заветное убеждение. Говоря о том, что на войне не обойтись без воды и «доброй пищи», без махорки и «прибаутки, шутки самой немудрой», поэт заключал:
А всего иного пуще
Не прожить наверняка —
Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей,
Да была б она погуще,
Как бы ни была горька.
«Густая» и «горькая» правда об отступлении первых лет войны, тяжелейших потерях, опустошении родной земли и отразилась в «Книге про бойца» от начальных («Перед боем», «Переправа») до последних глав («Смерть и Воин», «Про солдата-сироту»). С первых страниц Теркин представал солдатом «в просоленной гимнастерке», испытавшим все превратности фронтовой жизни, о чем герой говорил с присущим ему юмором:
Трижды был я окружен, Трижды — вот он! — вышел вон. ...И не раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян я частично, А частично истреблен...
«Книга про бойца» — это и книга про народ, лучшие черты которого воплотил герой: любовь к Родине, самоотверженность, душевную открытость и щедрость, сметливость и доброе лукавство, непоказную удаль («Не затем на смерть идешь, чтобы кто-нибудь увидел. Хорошо б. А нет — ну что ж...»).
Еще только приступая к работе над книгой, Твардовский размышлял о том, что с развитием повествования «этот парень пойдет все сложней и сложней». И действительно, Теркин как бы вырастает на глазах читателя, обнаруживая все большую глубину мыслей и чувств.
Его любовь к Родине заставляет вспомнить слова Л. Толстого, что истинный патриотизм — чувство, «редко проявлающееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого». Теркин доказывает свою любовь не словами, а делами, неустанным ратным трудом и подвигами, среди которых самые разные: то он «в одиночку... держит фронт» в неравной схватке с вражеским солдатом («Поединок»), то выходит победителем в бою с фашистским самолетом («Кто стрелял?»), то дерзкой, ухарской, по словам автора, выходкой подымает дух товарищей («Теркин ранен»), то не поддается самой Смерти («Смерть и Воин»).
Много лет спустя Твардовский писал как об одной из важнейших черт этой книги о «скрытости более глубокого под более поверхностным, видимым на первый взгляд». Действительно, во многих эпизодах за теркинской веселостью и острословием открывается чуткая, отзывчивая душа, боль за «Россию, мать-старуху», родимый Смоленский «край, страдающий в плену», за «солдата-сироту», потерявшего дом и семью.
Высочайшего лирического пафоса достигает страстный монолог раненого героя, обращенный к Смерти:
— Я не худший и не лучший, Что погибну на войне. Но в конце ее, послушай, Дашь ты на день отпуск мне? Дашь ты мне в тот день последний, В праздник славы мировой, Услыхать салют победный, Что раздастся над Москвой? Дашь ты мне в тот день немножко Погулять среди живых? Дашь ты мне в одно окошко Постучать в краях родных И, как выйдут на крылечко, — Смерть, а Смерть, еще мне там Дашь сказать одно словечко? Полсловечка?
Органично, естественно и трогательно соседствует с картиной всенародного торжества и «словечко» о простом человеческом счастье — встрече с любимой.
Кроме главного героя книги, в ней множество других персонажей, обрисованных с разной степенью обстоятельности, но неизменно выражающих какую-то существенную часть народной судьбы: встреченные Теркиным на разных этапах войны дед и баба, солдат, покинувший родной дом при отступлении и вернувшийся на пепелище, старая женщина, возвращающаяся с чужбины, из плена, командир, гибнущий с возгласом, который входит в легенду: «Вперед, ребята! Я не ранен. Я — убит...»
Отчетлив в книге и собственный голос поэта, особенно в нескольких главах-монологах «От автора» и «О себе»; звучащие здесь откровенно личные ноты вместе с тем близки множеству людей, например лирические воспоминания о детстве в родных краях:
Милый лес, где я мальчонкой Плел из веток шалаши, Где однажды я теленка, Сбившись с ног, искал в глуши... И в истоме птицы смолкли... Светлой каплею смола По коре нагретой елки, Как слеза во сне, текла...
«Чувство полной свободы обращения со стихом и словом в естественно сложившейся непринужденной форме изложения», о чем писал Твардовский в «Ответе читателям...», проявляется во всем, начиная с «вольной» композиции книги («без начала, без конца, без особого сюжета, впрочем, правде не во вред») до чрезвычайно разнообразной строфики. Она часто варьируется, как бы отзываясь на сюжетные повороты, изменения настроения, развитие авторской мысли. Например, глава «Переправа» начинается необычной шестистрочной строфой:
Переправа, переправа, Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда... Кому память, кому слава, Кому темная вода, — Ни приметы, ни следа.
Прозвучав как тревожная, напряженная увертюра к дальнейшему повествованию, она сменяется традиционным четверостишием:
Ночью, первым из колонны, Обломав у края лед, Погрузился на понтоны Первый взвод.
    Некоторые главы начинаются динамичными двустишиями:
Потерял боец кисет, Запекался, — нет и нет, («О потере»)
По которой речке плыть, — Той и славушку творить... («От автора»)
По дороге на Берлин Вьется серый пух перин. («По дороге на Берлин»)
«Какая свобода, какая чудесная удаль, какая меткость, точность во всем, — писал, прочитав «Василия Теркина», И. А. Бунин, — и какой необыкновенный народный солдатский язык, ни сучка, ни задоринки, ни единого фальшивого, готового, то есть литературно-пошлого, слова!»
Действительно, язык «Книги про бойца» замечательно живописен и гибок, предельно близок простой разговорной речи («Пусть читатель вероятный скажет с книжкою в руке: — Вот стихи, а все понятно, все на русском языке...» — говорится в последней главе).
В книге немало «многоголосных» диалогов, в которых за репликами ощутимы обстановка, время, несхожие характеры. Вот разговор на ночлеге:
—  Охо-хо. Война, ребятки.
—  А ты думал! Вот чудак...
—  Лучше нет — чайку в достатке, Хмель — он греет, да не так.
—  Это чья же установка Греться чаем? Вот и врешь...
—  Эй, не ставь к огню винтовку...
—  А еще кулеш хорош...
Выразительны в книге пейзажи как мирных, так и военных лет:
Фронт. Война. А вечер дивный По полям пустым идет.
По следам страды вчерашней, По немыслимой тропе; По ничьей, помятой, зряшной Луговой, густой траве;
   По земле, рябой от рытвин, Рваных ям, воронок, рвов, Смертным зноем жаркой битвы Опаленных у краев...
Обращают на себя внимание точные эпитеты: «пустые», незасеянные поля, «зряшная», пропадающая, перестоявшая трава. Чрезвычайно уместна в описании изрытой, изувеченной снарядами и окопами земли аллитерация: «...Рябой от Рытвин, Рваных ям, воРонок, Рвов, смеРтным зноем жаР-кой битвы опаленных у кРаев».
И какой контраст с подобной картиной представляет встающий в воспоминаниях автора прежний мирный лес — «ни пулей, ни осколком не пораненный ничуть»:
Полдень раннего июня Был в лесу, и каждый лист, Полный, радостный и юный, Был горяч, но свеж и чист...
И в глуши родной, ветвистой, И в тиши дневной, лесной Молодой, густой, смолистый, Золотой держался зной.
И в спокойной чаще хвойной У земли мешался он С муравьиным духом винным И пьянил, склоняя в сон.
Нетрудно заметить, что здесь, благодаря обилию внутренних рифм, каждая строка многократно перекликается с другими, любой звук порождает отзвук, и, кажется, все звенит, как звонкий зной летнего леса.
Сам автор писал о «Книге про бойца»: «Каково бы ни было ее собственно литературное значение, для меня она была истинным счастьем. Она мне дала ощущение законности места художника в великой борьбе народа, ощущение очевидной полезности моего труда... „Теркин" был для меня во взаимоотношениях писателя со своим читателем моей лирикой, моей публицистикой, песней и поучением, анекдотом и присказкой, разговором по душам и репликой к случаю».
«Дом у дороги». Глубокий демократизм Твардовского, столь ярко проявившийся в «Василии Теркине», отличает и замысел его поэмы «Дом у дороги» (1942—1946). Она посвящена судьбе простой крестьянской семьи, испытавшей все тяготы войны. Подзаголовок поэмы — «лирическая хроника» — точно соответствует ее содержанию и характеру. Жанр хроники в традиционном ее понимании — это изложение исторических событий в их временной последовательности. Для поэта судьба семьи Сивцовых с ее трагизмом и типичностью для тех лет не только отвечает этим жанровым требованиям, но и вызывает соучастие, глубокое сопереживание, достигающее огромного эмоционального накала и побуждающее автора постоянно вмешиваться в повествование.
Судьба, подобная выпавшей Андрею Сивцову, была намечена уже в «Василии Теркине», в главах «Перед боем» и «Про солдата-сироту». Теперь же она изображена подробнее и еще более драматизирована.
Открывающая поэму картина последнего мирного воскресенья исполнена той «традиционной красоты» сельского труда (косьбы «по праздничному делу»), которая поэтизировалась Твардовским еще со времен «Страны Муравии». Это дорогое и горькое воспоминание о привычном и любимом крестьянском обиходе, о «жилье, уюте, порядке», прерванном (а для многих — навсегда оборванном) войною, будет впоследствии постоянно воскресать в поэме вместе с вековым присловьем:
Коси, коса, Пока роса,
Роса долой — И мы домой.
В тяжкую пору отступления Сивцов ненадолго тайком заходит домой — «худой, заросший, словно весь посыпанный золою» (мельком упомянута и «бахромка рукава» обтрепавшейся шинели), но упорно прокладывающий «никем не писанный маршрут» вдогонку за фронтом.
История его жены еще драматичнее. Всегда преклонявшийся перед образом женщины-матери, запечатлевший его во многих стихотворениях разных лет («Песня», «Матери», «Мать и сын» и др.) Твардовский на этот раз создал особенно многогранный характер. Анна Сивцова не просто обаятельна («В речах остра, в делах быстра, Как змейка, вся ходила»), но полна величайшей самоотверженности, душевной силы, позволяющей ей вынести самые страшные испытания, например отправку на чужбину, в Германию:
   И хоть самой — на снег босой, Троих одеть успей.
Рукой дрожащею лови Крючки, завязки, мать.
Нехитрой ложью норови Ребячий страх унять.
...И всю свою в дорогу кладь, Как из огня, схвати.
Материнская трагедия и вместе с тем героизм Анны достигают вершины, когда у нее в каторжном бараке рождается сын, казалось бы заведомо обреченный на гибель. Замечательно используя поэтику народных причитаний, плачей («Зачем в такой недобрый срок зазеленела веточка? Зачем случился ты, сынок, моя родная деточка?»), Твардовский передает воображаемый, фантастический разговор матери с ребенком, переход от отчаяния к надежде:
Я мал, я слаб, я свежесть дня Твоею кожей чую. Дай ветру дунуть на меня — И руки развяжу я,
Но ты не дашь ему подуть, Не дашь, моя родная, Пока твоя вздыхает грудь, Пока сама живая.
Герои «Дома у дороги» так же оказываются лицом к лицу с гибелью, безнадежностью, отчаянием, как это было с Теркиным в главе «Смерть и Воин», и так же выходят победителями из этого противостояния. В очерке «В родных местах», рассказывая о своем односельчанине, который, как и Андрей Сивцов, строил дом на пепелище, Твардовский выразил свое отношение к этому с публицистической прямотой: «Мне все более естественным казалось определить возведение этого незатейливого избяного сруба как некий подвиг. Подвиг простого труженика, хлебороба и семьянина, пролившего кровь на войне за родную землю и теперь на ней, разоренной и приунывшей за годы его отсутствия, начинающего заводить жизнь сначала...» В поэме же автор предоставлял возможность сделать подобный вывод самим читателям, ограничившись самым лаконичным описанием этого негромогласного подвига Андрея Сивцова:
...Потянул с больной ногой На старую селибу.
Перекурил, шинель долой, Разметил план лопатой.
Коль ждать жену с детьми домой, Так надо строить хату.
В первой главе автор отступил от правил жанра хроники (изложение событий в их временной последовательности), упомянув о своей встрече победной весной 1945 г. с русской женщиной, возвращающейся из плена:
Она тянула кое-как
Вдоль колеи шоссейной —
С меньшим, уснувшим на руках,
И всей гурьбой семейной.
Читателю хочется видеть в ней именно Анну, но такт художника предостерег Твардовского от благополучного финала. В одной из статей поэт замечал, что многие лучшие произведения русской прозы, «возникнув из живой жизни... в своих концовках стремятся как бы сомкнуться с той же действительностью, откуда вышли, и раствориться в ней, оставляя читателю широкий простор для мысленного продолжения их, для додумывания, „доисследования" затронутых в них человеческих судеб, идей и вопросов». И в своей собственной поэме Твардовский позволял читателям живо представить себе и трагический конец, который имели подобные истории в жизни множества людей.

Пользовательский поиск
Просмотров: 1515 | Добавил: $Andrei$ | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа
Поиск
Календарь
«  Ноябрь 2012  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930
Друзья сайта
История 

 

Copyright MyCorp © 2017
Бесплатный хостинг uCozЯндекс.Метрика